Мой новый врач

      Сколько Федор себя помнил, вокруг него всегда был слабый запах лекарств. Его здоровье оставляло желать лучшего. Казалось, если он хотя бы один день не пропьет свои таблетки, то рассыплется пеплом, который все равно будет пахнуть лекарствами. В свои 18 он всё ещё напоминал немного угловатого подростка из-за крайне худого и болезненного вида, что вечно мёрз вне зависимости от погоды за окном.       Его болезнь разъедала тело изнутри, оставляя нетронутым только разум, что оставался кристально-чистым вне зависимости от боли, которую он испытывал. Юноша всегда послушно выполнял все, что требовали от него врачи разных мастей и профессионализма. Все, чтобы в глазах отца еще теплилась надежда. Вот и сейчас юноша медленно собирал свои вещи аккуратными стопками, слушая в наушниках краткий курс по незнакомому ему пока что языку.       Отец отыскал какого-то безумно-талантливого врача в городе, где строился очередной филиал его многомиллионной компании и сразу же решил отвезти сына туда. Каким-то неведанным образом выбил место в этой элитной и дорогой, частной больнице и проел сыну весь мозг, что уж господин Мори точно поставит его на ноги.       Фёдор не верил, он вообще мало во что верил, но не спорил. Лишь улыбался и кивал, только ради того, что бы Шибусава продолжал улыбаться и смотреть на него с надеждой. Достоевский мог понять его, сын - все что осталось от некогда дружной семьи, живое напоминание о супруге, которое он любил и оберегал. Фёдор только не мог понять, почему бог так жесток к отцу, но продолжал молиться, возможно, все же надеясь на иррациональное чудо. Закончив собирать вещи, юноша защелкнул замок чемодана и осмотрел комнату, сюда он вернется теперь не скоро, если вообще вернется. Боль в легких противно колола, напоминая, что Фёдор сам-то жив только чудом. Юноша поправил свое пальто, задумчиво переводя взгляд на портрет родителей, что висел над постелью и улыбнулся. Он бы давно прекратил все это, тихо умирая в полумраке этой комнаты, но внизу его ждет отец и пока юноша жив, он хотел отдать родителю все, что мог. Готов был прыгать через угли, пить гору таблеток и молиться языческим богам. Быть клоуном в своих же глазах. В пирамиде своих ценностей свой личный комфорт он давно опустил на нижнюю планку и старался не вспоминать об этом.       Парень спустился вниз, не прикоснувшись к чемодану, на то ведь были слуги, и сел в машину. Отец сидел за рулем. Его длинные, седые после автокатастрофы, волосы были заколоты на затылке небольшим зажимом с нефритовым драконом. Мужчина всегда сам вел машину, когда в ней был сын, не доверял другим, и Федор это понимал.       Юноша смотрел на мелькающие пейзажи старого города, размышляя о том, получится ли ему вернутся сюда еще раз? Честно, он уже похоронил себя и хотел бы только умереть там же, где и мать с братом. Достоевский уперся лбом в стекло, скользя взглядом по Большеохтинскому проспекту, разглядывая старые дома, что были перемешаны с новостройками, глянцевыми и блестящими в тусклых лучах питерского солнца. Вскоре его глаза закрылись, а уставшее тело заставило провалиться в дрёму.       Проснулся парень от того, как прохладная ладонь отца провела по его волосам       - Федор, пойдем, регистрация скоро начнется - парень в очередной раз подумал, что голос отца до безобразия приятный и правильно поставленный. Не удивительно, что на него велось столько девушек совершенного разного возраста, статуса и внешности.       Достоевский вышел, вдыхая сырой вечерний воздух, он будет скучать по этому серому городу, что оставляет в душе грязные разводы привычки. Юноша направился в сторону дверей аэропорта. Впереди его ждали 20 с лишним часов перелета с пересадкой в Минске. Это было утомительно даже больше тем, что летели они не в саму Йокогаму, а в Токио и только оттуда уже отправятся в приморский город.       Юноша ненавидел всю эту суету, людей, что бегали в разных направлениях, будто от рождения ни разу не слышавшие таких слов как дисциплина и внимательность. Снова терпеть этих девушек, так активно хлопающих наращенными ресницами в сторону отца, что казалось, сейчас улетят. И терпеть их попытки с ним сюсюкаться, так как эти клуши вечно считали, что он еще школьник.       Достоевский сразу натянул наушники, утыкаясь в телефон и, не отрываясь от экрана, легко шел за отцом, уворачиваясь от торопливых семей, что летели на юг, от китайцев, что возвращались на родину и бесчисленного множества туристов, разевающих рот на каждом шагу и тыкающих пальцами в витрины с расписными самоварами и матрёшками, созданными исключительно с единственной целью - заставить оставить свои деньги тут.       Но все хорошее и плохое имеет тенденцию заканчиваться и через 40 утомительных минут, юноша наконец-то откидывается на спинку кресла и вытягивает ноги, отец еще говорит что-то о больнице и что врач примет их сразу по приезду в город. Но Достоевский уже не слышит блондина.       Уставший за столь короткое время, организм снова заставляет парня заснуть, наверное не стоило тратить всю ночь на изучение новой партии, но отказать себе в игре на виолончели Фёдор просто не мог. Уже сквозь сон он ощущает прикосновение холодных губ отца к виску и то, что его бережно укрывают одеялом. Что ж, он летел к новому лечащему врачу, который вряд ли что-то изменит, но если родителю этого хочется, пусть будет так. Надежда умирает последней? Свою он втоптал в гряз с большим удовольствием пять лет назад.