Мой новый врач

Достоевский разглядывал ряды идеально подстриженных кустов, вышагивая по асфальтовой дорожке вдоль основного здания больницы, пока отец, что придерживал его чемодан, о чем-то беседовал с миниатюрной девушкой-работницей в приятной светло-голубой с белыми вставками форме. Федора откровенно не интересовало, что с ним будет дальше. Все равно все расскажут, когда придет время заселяться. Да и вряд ли тут будет что-то отличаться от больниц Америки, Англии, Швейцарии и прочих стран. Юноша остановился у раскидистой клумбы с астрами и присел на корточки, разглядывая аккуратный переход темной сердцевины к светлым краям чуть завивающихся лепестков. Федору нравились цветы, но только на клумбе или в садах. Сорванные со своих стеблей, эти растения вызывали в нем только чувство отвращения, ведь олицетворяли самого Достоевского. Юноша медленно увядал, ведь болезнь, появившись в его жизни, разорвала её на две части. Но созерцание растений и размышления, что рисковали превратиться в рефлексию, были прерваны звуком падения чего-то небольшого, но тяжелого. Достоевский запустил руку в примятые от удара цветы и вытащил массивный портсигар с красивым драконом на лицевой части, что держал в своей пасти красный камень. Фёдор встал и поднял голову вверх, смотря прямо на двух японцев, высунувшихся из окон третьего и четвертого этажа. Те выглядели как два котенка, что однажды, когда он еще ходил в начальную школу, притащила домой мама. Даже цвет подходил, один рыжий, а другой цвета сожженной булочки. - Эй, ты не мог бы спрятать его? – шепотом крикнул рыжеволосый парень, что был ближе к Достоевскому. Федор понимал его только в общих чертах, так что черные брови сдвинулись к переносице от попыток перевести быструю речь японца. – А то этот скумбрия криворукий выронил ее. - Эй, я вообще-то все слышал, гном злобный, – зеркально отозвалась «обожженная булочка», за что получил злостный взгляд, очевидно, своего товарища по несчастью. После чего рыжая голова скрылась обратно в окне. Видимо, юноша решил навестить своего друга и пояснить, кто тут тварь дрожащая, а кто право имеющий. Шатен так же осознал надвигающийся шторм и, сложив руки в молитвенном жесте, улыбнулся задорно, тоже пропадая в глубине больничного здания. Достоевский, сам не зная зачем, сунул руку с находкой в карман и нахохлился, идя в сторону отца и девушки, что очевидно закончила объяснять все тонкости нахождения Фёдора тут. Уже дойдя до отца, брюнет обернулся, наблюдая, как сотрудник бродит по тропинке, где он недавно гулял и что-то искал в цветах и траве. Очевидно, тот самый портсигар. - Как самочувствие? – привычно-прохладная и ласковая рука легла на лоб Достоевского, и тот поднял глаза на встревоженного отца. Шибусава смотрел на сына, страдая от невозможности хоть как-то помочь. Но юноша на удивление ощущал себя неплохо и даже смог сложить губы в более-менее не вымученной улыбке. - Все хорошо. Правда, устал от долгой поездки, – мягко произнес парень, касаясь длинными пальцами ладони отца. Цвет их кожи был совершенно идентичным, что не могло так же не напрячь. Ведь Шибусава был альбиносом, а белизна кожи сына лишь подтверждала его болезненное состояние. Тацухико кивнул и, подхватив чемодан сына, повел его по широкой лестнице в холл, где их уже ждала знакомая Достоевскому японка и ее коллега, держащая в руках планшет и улыбающаяся мягко. - Здравствуйте. Я Фудзико Ито, прошу, проследуйте за мной в палату, – теплый голос и улыбка на губах – все, чтобы клиент чувствовал себя комфортно. Достоевский убрал с лица тонкие пряди волос, что растрепались от руки отца и кивнул, переведя взгляд на блондина. - Все хорошо. Я поднимусь к тебе попозже, вместе с твоим лечащим врачом, - почти сразу произнес Шибусава без каких либо уточнений, замечая взгляд сына на себе. Они так долго были вместе, что часть диалога просто не произносили, в этом не было нужды, хватало и простого взгляда. Наверное, именно из-за взаимопонимания юноша и не отстранился от родителя после трагедии. Сложно отвергать того, кто понимает тебя, понимает так, как никто более в мире и не сможет. Думая об этой своеобразной привязанности к отцу, об их взаимоотношениях и возвращаясь мыслями к тем немногим моментам их спокойной жизни в питерской квартире с огромными окнами и обшарпанными, но широкими подоконниками, которые Достоевский так любил, что не давал отремонтировать, брюнет все же добрался до лифта. Дальше ему предстояло выбрать, как сказала медсестра - в данный момент было всего две палаты с одним пациентом. Остальные места были заняты. Четвертый или третий этаж. В голове Достоевского невольно всплыли две мордочки как у котят. Какое-то внутреннее чутье подсказывало ему, что именно эти две палаты и пустуют. Блеск яркой круглой монеты номиналом в пять рублей, привлек внимание медсестры, но она послушно ждала. Достоевский моргнул, разглядывая аккуратную пятерку, что не стерлась за долгие годы ношения в карманах и улыбнулся. - Четвертый, если можно, – парню показалось забавным, что выпал именно тот этаж, номер которого суеверные японцы считали номером смерти. Они молча поднялись на лифте и вскоре вышли в просторный светлый коридор. Цвет был не стерильно-белым, а мягким. Как цвет кипяченого молока. Федор проследовал за женщиной и оказался в просторной палате. В России в такую бы положили как минимум четыре человека или вообще шесть. Два окна. Две кровати рядом с этими окнами. Один общий стол. Пол их мягко-серого паркета, бумажные жалюзи, чье названия Федор не помнил. Два шкафа. Все же тут клиенты живут долго, пока лечатся. Незаметная дверь в санузел. Федор мягко склонил голову, разглядывая помещение, и прошел в сторону заправленной кровати. Вторая выглядела так, будто с нее совсем недавно вскочили. Стол был усеян какими-то мелкими детальками. На полу лежали стопки книг. Очевидно, житель комнаты не любил порядок, но любил читать. Эта черты соседа пришлась по душе питерскому «интеллигенту». Брюнета настолько не интересовало происходящее с другими людьми, что он не особо вслушивался в щебет девушки. Он лишь кивнул, когда та попросила прощения, утверждая, что ей срочно надо уйти. Видимо, его сосед по палате должен был быть тут, но его не было. Федор перевел взгляд на стол, мелкие детали под определенным углом казались частичками чего-то целого. Возможно, какая-то модель или объемный паззл. Дальше взгляд скользнул по книгам с нечитаемыми названиями и остановился на том, что действительно интересовало Достоевского. На двери, где красовалась ламинированная табличка с именем. - О..Оса… - русский неуверенно читал иероглифы. Если перевод речи был более простым для него, начавшего изучения именно с речи, то письмо давалось тяжко - Осаму..Дол…дод… - Осаму Дазай – глубокий, но мягкий голос незнакомого ему человека легко помог с прочтением. А дверь все же открылась, и в палату зашел мужчина с угольно-черными волосами и пронзительными кровавыми глазами, совсем как у отца Достоевского. Мори Огай дружелюбно улыбнулся, заставляя Федора ощутить неприятный холод по спине, происхождение которого парень не понял. Мужчина взял стул, задвинутый под стол ранее, и подошел к Достоевскому, усаживаясь напротив него. После чего в комнату вошел Шибусава, неся чемодан сына и робко присаживаясь на край постели, которая даже не скрипнула от лишнего веса. Достоевский глубоко вдохнул, успокаиваясь. Все как всегда, каким бы странным ему не показался новый врач, впереди его ждала знакомая процедура вопросов и ответов. Фёдор приоткрыл глаза, смотря в глаза Мори, и их долгий диалог начался.