Огненная Лиса. Часть вторая: "Горящая душа".

Она бежала куда только глаза глядят. Спотыкалась, падала и плакала. Слёзы было не остановить. Обречённый взгляд, поникшая фигура и боль. Не физическая — моральная. Эта боль бьёт сильнее чем что-либо, бьёт прямо в грудь, кромсая невидимыми кинжалами сердце, не оставляя на нём и живого места. Весь мир будто замер и ничего более не существует в нем. Только боль. Без чакры, но что есть мочи, она ударяет по дереву. Мгновение. Физическая боль приглушает моральную. Всего мгновение, но ей оно показалось таким приятным. Она на мгновение забыла ноющие чувство в груди и сосредоточилась на больной руке, из ран которой текла кровь. Она впервые в жизни не боиться вида крови. Но это лишь мгновение, приятное мгновение… Потом приходит двойной удар. Физическая и моральная боль объединяются, нанося ей тотальный урон. Она беспомощно падает на колени, разбивая их в кровь. Ещё одно сладостное мгновение. Рука и душа приглушаются, будто их голоса растворяются в толпе, а новая боль звучит новым инструментом, затем весь оркестр ударяет по ней вновь. То была музыка. Музыка боли и агонии, страха и отчаяния, печали и слёз. Музыка жизни. Умело играя, она звучала из каждого уголка. Слёзы, окрапившие камень, звучат песней, а кровь, что следует за ними, доносится аккомпанементом. Физическая боль, подобно барабанам, отдаётся от ран, а моральная боль, словно скрипка, протяжно играет на струнах души. Этот ненавистный оркестр сводит с ума, но она не может его остановить. Она может лишь слушать его, медленно разрушаясь и умирая изнутри. Голова разрывается, а перед глазами всё плывёт, медленно затухая…

***

Она просыпается в постели, как будто ничего не было. Но оркестр боли вновь начинает звучать в ее голове, а перед глазами проносятся воспоминания. Ей только и остаётся, что упасть на подушку и смотреть в одну точку. Слёз уже нет, есть только боль, что копиться внутри, подобно снежному кому, она просто хочет её заглушить. Она встаёт, все тело ноет, и становиться только хуже. Кулак со всей силы, без чакры, ударяется в стену. Только зажившие раны, которые заботливо забинтовали, вновь открываются, поток крови льётся с новой силой, но легче не становиться. Обведя взглядом комнату, она почти инстинктивно идёт к шкафу, открывая его. Бутылка саке оказывается в руке раньше, чем она смогла подумать. Глотая жидкость, она развела внутри пожар, и опять, на мгновение, позабыла о своей боли. Такое приятное, но короткое мгновение. Перед глазами плывет, она без сил падает назад, медленно сползая по стене. И держится. Держится за бутылку алкоголя, как за спасательный круг. Слёзы возвращаются, и она вновь вспоминает. Вспоминает его усталый взгляд, грустную улыбку и последние слова. Она не смогла его спасти. Крик, граничащий с рыком, вырывается из груди. Она всё пьёт и пьёт, но боль не заглушается. Так хочется забыться, но почему не получается?! Бутылка заканчивается и летит в зеркало, разбивая его на тысячи осколков, а ей только и остаётся, как обнять колени и вновь закричать, глотая слёзы. Раздается чей-то обеспокоенный голос, но она его почти не слышит. Нет. Не так. Она не хочет его слышать.

***

Голова болит, во рту пустыня. Она беспомощно хрипит, с трудом отрывая глаза, будто песка насыпали. Все тело ломит и болит, а в голове воспоминания, от которых хочется рыдать. Хочется забыться, стереть память, а если не получиться, умереть. Смерть, гроб, могила. Сейчас всё это кажется таким заманчивым. Умереть и больше ничего не чувствовать, но… «Живи, внученька…» — говорил дед, который из-за своих техник не мог даже встать. Ему было всего около сорока, но выглядел он под девяносто. Он знал, что скоро покинет этот мир и решил попрощаться. «Не скучай по мне, когда меня не станет. Меня уже мало что держит на этой бренной земле, я умерла, когда умер он… Главное, живи!» — бабушка по примеру мужа, довела себя техниками. Опасные эксперименты с печатями высасывали из неё жизнь. Но она не жалела, и также как и дед, уходила с улыбкой. «Живи ради меня, сестрёнка!» — у брата не было той смелости, что у его предков. Он из-за всех сил улыбался ей вымученной улыбкой, но его глаза горели истинным страхом. Он был молод, но умирал. «Живи ради себя, любимая…» — пожелал он перед смертью. А вот он не боялся за себя, он боялся за неё. — Проснулась наконец… — знакомый голос друга бьёт по ушам и вызывает мигрень. — Держи, попей, — с трудом приподнимаясь, она берет чашку. Вода с антипохмельным помогает почти мгновенно. Наверное, его собственная разработка. Пустыня во рту затухает, как и гул в голове. — И как ты могла довести себя до такого, Цуна…

***

Она продолжала существовать, но смысла жить у неё не было. Она бесцельно бродила по лабораториям друга, просто ради движения. Всё вдруг стало таким серым и блеклым. Блики, краски исчезли из её жизни, и похоже не собирались возвращаться. Слоняясь туда-сюда, она в итоге пришла к Орочи, который что-то старательно строчил в своих записях. Он не удивился тому, что она пришла, и прогонять также не стал. — Мне пришло известие, что Джирайя с Наруко прибыли в Облако, — сказал он, не отвлекаясь от бумаг. Она, вздохнув, села за соседний стол. — И почему ты погнал их к Райкаге, ты же просто мог же просто добыть пропуск на остров, — она мало говорила в последнее время, её голос хрипел, а горло болело с непривычки. Но помимо всего прочего в голосе была скука и печаль, которую она никак не могла скрыть. — Эта девушка уникальна! И она не дала себя изучить! — голос учёного был полон обиды и возмущения. В памяти Цунаде всплыл её образ. Клыки, красные, кошачьи глаза, алые волосы, только на макушке осталось чуток золотого, усики на щеках и уши с хвостом. А также огонь. Она будто состояла из него. Она горела, и ей это нравилось. Она была будто воплощением страсти, жизни и веселья. Воплощение огня, что горел не только в виде хвоста и ушей, но и в её сердце. — Видимо, она вся в мать, — невольно сказала она. Когда-то, где-то четырнадцать лет назад, Джирайя тоже пал перед похожим пламенем и искушением. Сердце от этой мысли невольно кольнуло. — Джирайя — не её отец. — Что?! Но, они же сказали… — Не её биологический отец. Может приёмный, может крёстный, но ДНК я проверил ещё в первый день их прибывания тут, — сказал он, не отвлекаясь от бумаг. — Но они так похожи по характеру… — С этим согласен. Они будто предназначены друг другу как отец и дочь, но во вселенной случился какой-то сбой. А она невольно улыбнулась от этой мысли. Наруто не его дочь. На сердце впервые со смерти Дана появилась лёгкая радость. Она ушла из кабинета, с лёгкой улыбкой на лице, не замечая довольной морды Орочи. Но стоило ей только оказаться одной, как радость испарилась в мгновение ока. Стены давили, воспоминания терзали душу. Апатия, что была все эти дни с ней, её покинула, но слёзы вернулись, а вместе с ней боль. Впервые с его смерти Цунаде выбралась из убежища, ноги сами понесли к бару. Саке вновь разводит пожар внутри, но боль лишь чуток приглушается. Бутылка за бутылкой, она надеется избавиться от нее, помогает слабо, но всё равно помогает. — Эй, дамочка, может сыграем? Кубики в умелых руках игрока заманчиво блестят, а карты так и манят. Вспоминается дед, что учил её когда-то играть, а в памяти всплывают правила. — А давай!