спаси и сохрани.

Кондратий жмётся боком к эмалевому кипятку ребристой батареи и тяжело глотает горячий сухой воздух. У Кондратия в ушах стоит стеклянный звон, а искусанные красные губы липнут друг к другу, напоминая дохлых рыбин. Непонятно, откуда в голове берутся такие ассоциации, может, температура уже выскочила за пределы ртутного столбика термометра и давит на затылок. У Кондратия голова раскалывается, а кости, кажется, перемалывает в муку. Он хлопает мокрыми красно-голубыми глазами и гоняет мокроту из глотки в лёгкие и обратно. Косой дождь за окном терпеливо помалкивает, ждёт, когда Кондратий вырубится, чтобы застучать по стеклопакету. Но стучит не дождь, а чей-то кулак в обитую кожей дверь. Кондратий даже сначала не понимает, что это за звук и настоящий ли он, а не очередная игра его больного разума. За дверью стоит Трубецкой в мокром пальто и с шуршащим пакетом «Петербургских аптек». — Привет, — Трубецкой мнётся на пороге. — Привет, — Кондратий мнёт край свитера. — Впустишь? — Проходи. Трубецкой протягивает пакетик с рисунком двух синих ладошек и скидывает с плеч сырое пушистое пальто. Кондратий вешает его на крючок и с грустью замечает, как о нижнюю полку, где одиноко ютятся дырявые кеды, разбиваются серые капли. Кондратий шмыгает носом и трёт глаза с красными ниточками лопнувших капилляров. — Я не знал, что брать, поэтому взял всё. Кондратий достаёт из пакета пачку Антигриппина, химозно-клубничного Нурофена, такого же химозного, но уже малинового Анвимакса, АкваМарис и пластыри-ингаляторы. Кондратий против своей воли тянет уголки губ вверх. Наверно, выглядит как наитипичнейшая сцена из наитипичнейшей романтической комедии, и сейчас Трубецкой должен начать выспрашивать, как Кондратий себя чувствует, заварит ему чай, укутает в плед и поможет разобраться с домашкой по физике, но до романтической комедии тут как до Луны. От Трубецкого веет морозной талой водой, горькой мятой, жутко дорогими сигаретами и высокомерием. У Трубецкого волны тёмно-каштановых кудрей, туго стянутых в хвост, строгие зеленовато-стальные глаза, угловатые плечи, скрытые пленом тёмного свитера, и широкие ладони с непростительно длинными пальцами. Фамилия колет язык тремя острыми слогами — Тру-бец-кой. Сверкает кобальтовой молнией и, словно пистолет, чернеющий на молочно-белом одеяле, кривит пространство вокруг себя. И удивительно — как Трубецкой, сочащийся холодом (Кондратий готов поспорить, что вместо испарины у него над губой звенит льдинка) вписывается в лимонно-апельсиновую кухню Кондратия, будто родился прямо за этим клеёнчатым столом. Скорее всего, у Трубецкого были какие-то суперспособности, о которых он предпочитал не распространяться. Ну и чёрт с ним. — Чай или кофе? — Кофе. — Есть только чай. — Зачем тогда спрашивал? — Не знаю. Кондратий кофе не пьет принципиально, а Трубецкой принципиально пьёт исключительно кофе. Противоположности действительно притягиваются, иначе почему Кондратия так болезненно влекло к Трубецкому? Будто внутрь вшили магнит, и как не пытайся его вырвать, только глубже загонишь и увеличишь мощность его действия. Кондратий утыкается замыленным взглядом в дно керамической кружки со сколом на ручке и тяжело молчит. Он скручивается неуютным комком, поджимая ноги под себя, Трубецкой молчит едва ли не тяжелее. Их разделяет всего около метра кухонного стола, но ощущение, что разные берега. Будто Трубецкой — точка Немо, полюс недоступности (ему такое название идёт), а Кондратий — Международная космическая станция, самый близкий и одновременно очень далёкий от него объект, и вокруг только километры гнетущей тишины и моря. А что, красиво. — Спасибо, я пойду. — Подожди, я деньги за лекарства должен отдать. — Не должен, это ребята скинулись. — Ну тогда пока. Кондратий закрывает дверь на второй замок и думает, что лучше бы закрыл так своё сердце. Хотя, для Трубецкого это не помеха, там, где нормальные люди звонят в дверной звонок, он ковыряет отмычкой. После таблеток взмокшая голова немного проясняется, температура спадает, а Кондратий кутается в одеяло и включает на ноутбуке Смешариков, сюжет которых уже заучил наизусть. На экране Лосяш доедает мыло и плюется голубыми пузырями, а Кондратий засыпает, прислонившись головой к холодной стене. ~~~ Просыпается Кондратий ближе к вечеру следующего дня с заложенным носом и тёркой вместо горла, параллельно едва не выплёвывая лёгкие. Небо молочно белеет и пенкой натягивается на острые шпили. У Кондратия внутри что-то перманентно ноет, словно растёт в его грудной клетке, медленно ломая хрупкие сахарно-фарфоровые рёбра и затапливая лёгкие. Кондратий с трудом глотает холодную безвкусную гречку и твердит про себя «успокойся, хватит, стоп, прекрати». А оно не останавливается, расползается внутри вместе с густо-черничным пятном на небе. Кондратий не мыл голову уже с неделю, сально-русые патлы лезли в глаза, хотелось то ли состричь их, то ли глаза себе вырвать. Второй вариант ему нравится куда больше. Трубецкой стучит в дверь около семи — в перчатках, шарфе и со стопкой печатных листов. — Это домашка. — Я понял. Поможешь? Трубецкой иногда забывает здороваться, и Кондратия это смешит. Трубецкой выглядит так, словно снимается в порно, а не одиннадцатый класс заканчивает, и это невозможно терпеть. Он сидит на расстоянии неосторожно протянутой руки и пытается объяснить тему по геометрии, но выходит ещё скучнее, чем у учителя. Кондратий слушает в пол уха и откровенно залипает на шёлково-шоколадные разливы волос, обычно собранных в хвост на затылке, но сейчас спадающих вниз, на плечи, и это тоже терпеть невозможно. — Ты слушаешь вообще? — Ага. — А мне показалось, что ты пялишься на мои волосы. — Ну да. Трубецкой стреляет каким-то нечитаемым взглядом, а Кондратию терять уже нечего — у него температура, кашель, озноб, пышущие жаром щёки и очень тупая улыбка. Трубецкой неожиданно берёт в свои удивительно тёплые пальцы его ледяную ладонь и кладёт себе на макушку. — Мне не жалко. Кондратий понимает, что только что разучился дышать, разговаривать, думать и вообще жить. Кудри сами цепляются и наматываются на руку тёмными змеями. Кондратий уверен, что ради этого момента и стоило жить всю прошедшую бесполезную жизнь. Он аккуратно зарывается пальцами в океан лоснящихся чёрной позолотой волос, чувствует шишечку затылка. Продолжать объяснения просто бессмысленно — сосредоточиться уже не удастся. Но Трубецкой успешно это игнорирует и продолжает нудный, набивший на зубах оскомину рассказ про какую-то теорему. Свет капает из люстры, словно из ножевой раны, сочится золотистым шампанским. За окном холодно и чернильно-темно, Кондратий сидит на подоконнике и топит босые ноги в чёрной воде вечера. Он зажимает между губ белобокую сигарету, лижущую щеки оранжево-карминовым жаром. На лимонно-апельсиновой кухне Трубецкой заваривает себе чай (Кондратий думает, через сколько дней тот притащит к нему домой пачку химозного растворимого Нескафе). Трубецкой входит в комнату тихо, едва шурша ногами по ковру и утыкается острыми булавками глаз прямо в спину Кондратия. По-хорошему, он должен сейчас отобрать у него сигарету, выкинуть её в окно, а самого Кондратия стащить за шиворот с подоконника, чтобы не расшибся случайно. Но по-хорошему Трубецкой не очень умеет — он выхватывает сигарету, затягивается и выдыхает Кондратию в лицо громаду серого дыма. Кондратий пихает его в плечо и кашляет. — Даже ничего мне не скажешь? — А должен? — Хотя бы отчитать за то, что я сижу на холоде с больным горлом. — Это твоя проблема, а не моя. — Ты просто бессердечный. Трубецкой уходит почти в ночь, Кондратий на часы не смотрит, но понимает, что уже около двенадцати. Трубецкой никогда не забывает прощаться, но забывает свой тёмно-синий шарф, одиноко свернувшийся на тумбочке в коридоре. Кондратий сверлит его глазами и клянётся себе, что и пальцем до него не дотронется, сделает вид, что сам не заметил. Делать вид — лучшая тактика по мнению Кондратия. Кондратий собирается написать Мише по поводу денег за лекарства и открывает Инстаграм. Злобные алгоритмы суют первой фоткой в ленте фотографию Трубецкого — в рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей и кудрями, заправленными за уши. Кондратий абсолютно случайно нажимает на сердечко и тут же судорожно его убирает. Хотя, что толку. Кондратий наконец пишет Мише. «Миш, сори, я деньги за лекарства смогу отдать только на следующей неделе» Миша отвечает сразу же. «че?» «какие деньги?» «Трубецкой заходил» «Сказал, что вы скинулись» «максимум с крыши, кондраш» «ничего мы не скидывались» «В смысле» «А на что он тогда таблетки купил?» «я хз» «на свои наверно» «И что это за идиотизм?» «это не идиотизм, кондраш» «это любовь» Миша посылает жёлтую тучу целующихся смайликов, а Кондратий только вздыхает сквозь липкие щупальца мокроты. Даже Миша догадался, а до Трубецкого всё никак не доходит. Ну что за закон подлости? Кондратий заливает кипятком малиновый Анвимакс, а на улице дождь заливает тротуары. Кондратий снова включает Смешариков и уныло думает, что Трубецкой ни на кого из них не похож — нет настолько высокомерных, тупых и красивых Смешариков, не придумали ещё. Нюша плачет, и Кондратий её понимает — плакать это стиль. Нужно будет заказать себе футболку с такой надписью, но это потом. Сейчас он обжигает горло малиновым Анвимаксом и мотает вокруг шеи на манер петли тёмно-синий шарф, терпко пахнущий Мальборо с ментолом и чёрным кофе. ~~~ Кондратию снится какой-то горячечный бред — Трубецкой в каком-то мундире, сверкающем золотом эполетов, короткостриженный и повзрослевший. Зимний воздух колет красно-спелые щёки, выстрелы бьют по ушам, земля уходит из-под ног. Сам Кондратий в глупой шапке, напоминающей свернувшуюся лисицу, в здравом уме он такую бы никогда не надел. Миша и Серёжа тоже затянутые в малахит мундиров, сверкают то развесёлыми пьяными, то серьёзно-печальными глазами. Паша бьёт тарелки, а Петя стреляет в кого-то, но, кажется, не в того. Кондратий ничего не понимает, но помнит, как на шее затягивается удавка, а в груди горит и царапает. Кондратий просыпается рывком, словно выныривая из-под толщи мутной озёрной воды. За окном небо, расцветшее алым пожаром, огромное и недостижимое — первый нормальный закат за весь ноябрь, а ведь уже конец месяца. Кондратий окончательно сбил себе режим, зато круги под глазами цвета черничного варенья стали заметно светлее. Гречка в горло уже не лезет, Кондратий запивает её приторным чаем и почти не давится. Что-то, до недавнего времени крошащее собой мраморные рёбра, начинает теплеть и щекотно бултыхаться в сладком предвкушении неизвестного. Трубецкой снова приходит около семи, хоть часы по нему сверяй. С покрасневшим от холода носом и спутанными ветром волосами, такой снежно-тающий, что у Кондратия перехватывает дыхание. Трубецкой приносит кофе в горячем стаканчике из Старбакса, пачкает над губой белой пенкой и будто этого не замечает. Кондратий считает, что это одна сплошная провокация, в том числе и само существование Трубецкого. Он ходит тихо и мягко, словно чёрный пушистый кот, который ложится на больное место только потому, что там теплее. Фонари на улице отсвечивают в окно, льют на дырчатый асфальт протухшее золото рыбьего жира и, зеркаля зубастую Луну, зло ухмыляются. Но Кондратия они не достанут — его спасает слой бетона, обоев, пледа и свитера. Трубецкой задумчиво полулежит по правую руку, на его белое лицо бросает разноцветные отсветы экран ноутбука. Кондратий наотрез отказывается смотреть что-то кроме Смешариков, хотя Трубецкой предлагал ему Хемлок Гроув, Настоящего Детектива или на худой конец Метод. На экране Крош тянет Нюше рваный персиковый абажур в цветочек, а в тёмной гостиной, освещённой только светом ноутбука, Трубецкой тянется за телефоном на другой берег дивана, перегибаясь через Кондратия. На секунду из-под воротника свитера выскальзывает серебристый отблеск — крестик на узловатой верёвочке. Кондратий читает про себя надпись: спаси и сохрани. Кто б его от Трубецкого спас и сохранил. Кондратий сам не замечает, как Трубецкой уходит. Он начинает дремать перед экраном, краем глаза видит, как тёмный силуэт отрывается от дивана, а потом хлопает входная дверь. Кондратий сонной мухой выползает в коридор и видит широкую ленту шарфа, который Трубецкой так и не забрал. Ну точно издевательство. Собственный полуразряженый смартфон мигает новым уведомлением — сообщением от Миши в директе. «трубецкой заходил?» «Только что ушёл» «о господи» «я надеюсь вы целовались» «Нет, мы смотрели Смешариков» «А хотелось бы целоваться» «ну все пиздец» «союз спасения можно переименовать в союз пидорасов» «Ты уже переименовал его в Союз Алкашей» Миша отправляет ему фак и выходит из сети. Кондратий хмыкает и снова проваливается в липкую дремоту, откидывая голову на диванные подушки. ~~~ Кондратий разлепляет веки ближе к полудню и натыкается глазами на колкое бело-зелёное солнце, выжигающее сетчатку. Впервые за несколько дней действительно хочется есть, Кондратий уплетает подгоревшую по краям кляксу яичницы, вилкой расковыривая жёлтое нутро яйца, и даже моет голову. Он кутается в глупый синий халат с пурпурными бабочками и наконец принимается за кучу домашнего задания, которое не разгрести и Гераклу. Трубецкой на этот раз приходит раньше, в шесть, принося с собой запах дождя и новую пачку Антигриппина. У Трубецкого глаза — два прыжка из темноты, зелёные фонари, прибитые к земле проводами чёрных ресниц. Глаза Кондратия — жутко влюблённые и водянисто-голубые, по ним читать проще, чем по детской книжке «читаем по слогам». Трубецкой протягивает белую коробочку таблеток, но Кондратий за плечо затаскивает его в квартиру — через порог нельзя. Трубецкой молчит, поясницей опершись о кухонную тумбочку, Кондратий молчит, пряча сбитые коленки под края халата. Он прислушивается к тонкой повисшей тишине и думает, что ещё немного, и он услышит, как охает Цезарь, когда острота кинжала вгрызается в белую мякину спины, как хрустит сырой февральский снег под подошвами ботинок Пушкина, отсчитывающего десять шагов, но пока слышит лишь мерные удары капель по раковине и такие же удары собственного кровоточаще-рваного куска мышцы, называемого сердцем. И несмотря на липкий ком молчания, застрявший в горле, чувство, растущее внутри только теплеет и, кажется, даже греет лучше батарей. Кондратий ничего не понимает и только сверлит глазами Трубецкого, рассеяно хлебающего остывший чай. В этот раз всё как-то слишком быстро и неясно, Трубецкой извиняется, оставляя в умывальнике зелёную в горошек чашку, и поспешно уходит в натриево-белый свет подъезда. Шарф остаётся лежать на тумбочке пятном тёмной пустоты. С каждым часом в нём всё меньше Трубецкого и всё больше Кондратия — вместо дыма и кофе он начинает пахнуть лавандовым мылом и книжной пылью. Миша пишет вечером: «как дела с трубецким?» Кондратий не знает, что должен на это отвечать. «Никак» «всмысле?» «Он ушёл часа три назад» «вот долбаеб» «у тебя ж на лице всё написано» «Реально?» «ну» «очень сложно не заметить» «Буду знать» Кондратий досматривает очередную серию Смешариков и заваливается спать почти выздоровевший. За окном Луна смотрит на мерно вздымающуюся грудь Кондратия и хочет тяжело по-человечески вздохнуть, но вакуум глушит вздох. Пин отключается в отсутствии воздуха, вися в чёрном киселе бескрайнего космоса, а Кондратий видит в это во сне. Всяко лучше, чем Трубецкой, который (Кондратий уверен на девяносто девять процентов) завтра уже не придёт. ~~~ Сумрак взрывают красно-зелёные лучи слабых прожекторов, принесённых кем-то из дома. «Новогодняя» (хотя устраивалась только в середине декабря) дискотека гремит в большом школьном спортзале, разрезая вечернюю заледенелую темноту золотыми брызгами шампанского, водки и апельсинового сока. У Кондратия голова кружится от громкой музыки и случайно выпитой стопки водки, ему неуютно среди пёстро-пьяной толпы, а мишура, неизвестно откуда взявшаяся, колет шею. Миша и шампанское — сочетание удивительное, и не ясно, то ли плохое, то ли хорошее. Миша обожает фокусы и шампанское, а ещё обожает это совмещать, удивляя всех быстротой исчезновения этого самого шампанского из зелёного стекла бутылок. У Миши круглые разноцветные очки, криво обклеенные блестящими стразами, размазанный по щекам розовый глиттер, светящийся в темноте зеленоватым нимб, постоянно сползающий с головы и завязанные верёвками на плечах пушистые крылышки. Миша на ангела не очень похож, а вот змий-искуситель из него правдоподобный. Сначала он тянет Кондратия из угла на импровизированный танцпол, суёт пластиковый стаканчик с шампанским, а после утягивает Серёжу Муравьёва-Апостола из спортзала за руку и улыбается. Кондратий видит в этом отсылку к Библии и не может не усмехнуться, когда Миша с Серёжей возвращаются — с пылающими щеками, шальными глазами, ужасно растрёпанные и с блёстками, утёкшими на шею, губы, ладони и под воротники пёстрых свитеров. А ещё Миша, кажется, забывает где-то нимб и крылья. Символично. Трубецкого Кондратий замечает неожиданно — прожекторы выталкивают из темноты сначала пушистое и неприлично кудрявое гнездо волос (то ли бигуди, то ли он просто утром не расчесался), после — ярко-горчичный пиджак, персиковую рубашку, галстук цвета снова появившихся синяков под глазами Кондратия, и просто непростительно узкие брюки того же вырвиглазно-фиолетового цвета. Кондратий не помнит, чтобы на плакате «Новогодняя дискотека для 9–11 классов 14 декабря в спортивном зале с 19:00 до 22:00» была подпись «приходить, только если вы одеты как жутко дерзкий стиляга или пидор». Кондратий теряет способность думать, как только случайно натыкается взглядом на глаза Трубецкого и понимает, что вокруг его верхних и нижних век будто неряшливо размазана чёрная подводка. Мозг Кондратия выдаёт ошибку, а сердце подскакивает к горлу и бьёт около трёхсот ударов в минуту. Это уже слишком. Кондратий проталкивается сквозь толпу к зияющему чернотой проёму выхода, и уже перед самыми дверьми его цепко хватают за локоть. Кондратий нервно оборачивается и к своему ужасу видит Трубецкого. Кто-то очень невовремя ставит Лободу, динамики надсадно хрипят «Твои глаза», пока сердце Кондратия из глотки катится в самые пятки. — Ты куда? — Домой. — Я тебя провожу. Кондратий не знает, что здесь происходит, но ему это вообще не нравится. — Боишься, что я потеряюсь? — Боюсь, что тебя отпиздят и отберут деньги. — У меня нет денег. — Тем хуже. Трубецкой идёт рядом, надламывая хребты снежинок и выдыхая морозистый пар. Кондратию немного туманят глаза водка и шампанское, и кажется, что чёрное зимнее небо медленно падает вниз, придавливая собой сначала высокие коробки домов, сминая и спутывая чёрную паутину проводо́в, а после и размазывая по снегу хрупкого Кондратия, укутанного в лёгкую осеннюю куртку, из-под которой радужится длинная рубашка. По сравнению с зимней ночью Трубецкой даже тёплый. Он топит плечи в мягком пальто, а шею — в тёмно-зелёном шарфе, сразу и не скажешь, что под плюшем у него пиджак цвета вытекших внутренностей яйца и удавка черничного галстука. Выдают, разве что, завитые волосы с запутавшимися в них блёстками и подведённые чёрным глаза. А Кондратию и прятать-то бессмысленно — всё на поверхности, словно торчащая из-под серой куртки радужная рубашка. У него джинсы на коленях стёртые до дыр, старые, с заедающей ширинкой и заплаткой, алеющей около бедра — резной кленовый лист. Кондратия с потрохами выдаёт ниточка вокруг угловатого тонкого запястья, красная, с подвеской в виде буквы С. Кондратий говорит, что С значит Союз Спасения, но на самом деле С — Серёжа сука, а в свете последних событий можно добавить и «стиляга сраный». Трубецкой тянется рукой в карман, но тут же его тёмные брови в разочаровании надламываются у самой переносицы. — У тебя есть сигареты? Кондратий даже не проверяет — помнит, что оставил пачку дома на кухонном столе. — Нет. Трубецкой хмурится в чёрный холод и резко сворачивает куда-то, попадая под бело-ледяную струйку фонарного света, и тоже будто начинает светиться. В маленькой Пятёрочке пыльно-липкий пол, исчерченный слякотными следами тающего снега. Кондратий прислоняется к рёбрам батареи закоченевшими ногами и ладонями, пытается согреться, надышаться теплом. Рядом ветер хлопает пластиком приоткрытой двери на улицу, поэтому попытки Кондратия абсолютно бесполезны. Трубецкой быстро подходит к кассе, просит Мальборо с ментолом и, оглядываясь на перетрезвого, но недопьяного Кондратия, ещё и шоколадку. Тучная продавщица спрашивает паспорт (у Трубецкого в паспорте аккуратно переклеены цифры — вместо 29.08.2002 там гордо красуется 29.08.2000), а после кидает на Кондратия странный, не то презрительный, не то сочувственный взгляд. Наверное, они выглядят странно — вваливаются в магазин вместе, ещё дышащие паром, один в плюшевом пальто, узких фиолетовых брюках, с тёмным гнездом змей-волос и размазанной чёрной подводкой. Второй — в лёгкой серой куртке, сырых рваных кедах, джинсах, протёршихся на худых коленках, и в длинной полосато-радужной рубашке. А ещё с жутко влюблёнными глазами. Колоритно, но Кондратий думает, что со стороны смотрится просто ужасно. Трубецкой глубоко затягивается и выдыхает ментоловый дым в мрачные небеса, красноватый огонёк сигареты трепещет, то гаснет, то снова обдаёт лицо жаром. У Кондратия на языке плавится приторный Риттер Спорт с клубникой и редкие колючие снежинки. Сверху на них глядят серо-мёртвыми помутневшими глазами окна панельных многоэтажек. Кондратия они пугают, а почему — он и сам понять не может. Начинает побаливать старый расчесанный комариный укус на сгибе локтя, это кажется невероятно забавным, Кондратий растягивает замёрзшие губы в кривой ухмылке. — Ты хочешь домой? Трубецкой спрашивает неожиданно, будто плюя беззубой ночи прямо в рожу, злостно нарушая все её правило, первое и самое важное из которых — держать рот на замке. — Не-а. Кондратию хватает нескольких секунд, чтобы то, что внутри горячо и щекотно билось, подсказало ответ. — Я тоже. Не разжимая зубов, тихо, что Кондратию даже сначала кажется, что Трубецкой этого и не говорил вслух, только сверкнул зеленоватыми стёклами глаз. Кондратий сидит около стойки, болтая в воздухе ногами, то и дело цепляясь за перекладину высокого стула. Круглосуточная кофейня уютно светится вывеской посреди морозной темноты, манит белыми квадратами вымытых окон. Кондратий сонный от шампанского и неожиданного тепла, текущего по телу, греет ладони о картонный стаканчик с чаем и понять не может, как они здесь оказались. Трубецкой сидит совсем рядом, Кондратий чувствует парно́е молоко его дыхания и запах очень сладкого кофе с шапкой пенки, кажется, это был ванильный фраппучино с каким-то сиропом. Два сотрудника кофейни в изумрудных фартуках с трудом разлепляют веки и зевают так, что у Кондратия сводит челюсть. Сводит челюсть и от количества сахара в кофе Трубецкого, это же буквально диабет в стакане. Кондратий бы обязательно сказал, если бы губы слушались, и глаза не закрывались сами. Он сглатывает липкую мокроту и понимает, что, кажется, снова заболевает. За частоколом серых домов тонкий порез рассвета наливается цветом, солнце начинает желтеть, и то ли это пиджак Трубецкого цвета солнца, то ли солнце цвета пиджака Трубецкого. Кондратий начинает узнавать дорогу, видит знакомые коробчатые дома, облезлые деревья. У него в груди комом нарастает предчувствие, как в детстве около железной дороги — ещё задолго до громады поезда горячие рельсы начинают гудеть, а земля под ногами слепо тычется в ноги электрическими импульсами. Кондратий часто считал вагоны — в тяжёлых товарняках их бывало и больше семидесяти, он сбивался. В синеньких пассажирских обычно ровно десять, если это не новомодные скоростные Сапсаны, Ласточки, Стрижи и так далее. Кондратий думает, что лучше бы назвали поезд Кукушкой, у него самого она поехала давно, наверно, в тот самый момент, когда на одном из скучных уроков он случайно подсел к Трубецкому и со всего размаху напоролся грудью на иголки его взгляда. Новый день вылезает из-за иссиня-чёрной ширмы, снег хрустит под ногами болезненно, у Кондратия дерёт в глотке, он тихо чихает, а воробьи, словно рваные бусы, нанизанные на провода, разлетаются в стороны. — Ты опять заболел? — Скорее всего. Не скорее всего, а абсолютно точно, но Трубецкой смотрит слишком пристально, чтобы говорить правду. Кондратий зеркалит взгляд и смешно шмыгает носом, криво улыбаясь. Он чувствует, что зябнет и вряд ли дойдёт до дома без обморожения верхних конечностей. Правда, ведёт он себя так, словно давно отморозил себе последние мозги: неловко касается пальцами горячей ладони Трубецкого и смущённым взглядом утыкается в землю. Трубецкой только закатывает глаза и сжимает его руку в своей, будто делая одолжение. У Кондратия внутри всё обрывается к чёрту, чёртовой матери, чёртовой бабушке и всем остальным. — Так у нас гораздо больше шансов получить по ебалу, ты же понимаешь? Трубецкой отмахивается. — Переживу как-нибудь. Кондратия греет чужая рука и что-то горячечное внутри, будто спираль кипятильника. Он осторожно жмётся пальцами к коже и старается не смотреть Трубецкому в глаза — не выдержит. Впереди чёрной громадой высится дом Кондратия, но он будто чужой и незнакомый, холодный. Кажется, что если долго не выходить из собственного тёмного угла, увитого бахромой паутины, то дом начнёт отвоёвывать своё — мох сожрёт трубы, доски пола сгниют вместе с закоченевшими жильцами. Кондратию жутко туда не хочется. Трубецкой толкает примёрзшую дверь подъезда и тащит Кондратия к дышащему на ладан лифту, под потолком нервно мигает жёлтым лампочка. В лифте расплавленные кнопки, и Кондратий искренне считает, что в них России гораздо больше, чем во всём Толстом или Достоевском. Лифт скрипуче ползёт на восьмой этаж, а Кондратий, набравшись смелости, всё-таки заглядывает Трубецкому в глаза (его руку он так и не отпустил). — Ты зачем так вырядился? Ещё и глаза… Кондратий даже поражён собственной отвагой. Лифт на минуту замирает на пятом этаже, Трубецкой замирает вместе с ним. — Думал, тебе понравится. Он говорит это не так, как всегда, будто сердце из камня — в поролон. Кондратий давится вдохом и взглядом пытается прожечь стенку, вероятно, чтобы вылезти отсюда, подальше от такого Трубецкого, который не булавками смотрит, а тающими льдинами. Лифт наконец раздвигает свои голубоватые вертикальные челюсти. Кондратий достаёт холодящий пальцы ключ трясущимися руками, еле попадает в замочную скважину, с трудом нажимает на заклинившую ручку и уже хочет захлопнуть дверь перед самым носом Трубецкого, белеющим в темноте, как тот удерживает её ладонью. — Стесняюсь спросить, что мой шарф делает у тебя? Действительно, на тумбочке в прихожей комком пустоты лоснится чужой шарф. — Ты его забыл. Ещё в ноябре вообще-то. Кондратий суёт Трубецкому в руки шарф, но тот быстро вытягивает его обратно в коридор за по́лу куртки. — Через порог нельзя, сам же говорил. Кондратий дико жалеет о том, что когда-то это сказал, пытается вырваться из рук Трубецкого почти в ужасе, а внутри что-то клокочет и пенится. — Кондраш, стой. И Кондратий действительно останавливается. Ни разу Трубецкой его так не называл, и эта ситуация то ли пугает, то ли радует до подгибающихся коленей. Трубецкой смотрит так, будто решается, будто или сейчас, или никогда. У Кондратия внутри рушится всё, что вообще может рушиться, когда Трубецкой аккуратно кладёт обе ладони на его куртку, мокрую от растаявших снежинок, и целует. То самое чувство, что росло, теплилось, ломало рёбра и пенилось, наконец взрывается прямо у солнечного сплетения, грозясь вылиться наружу чем-то слишком нежным и хрупким. У Трубецкого губы на вкус как приторный кофе, а у Кондратия– клубничный Риттер Спорт. Лампочка в коридоре тоже льёт грязно-жёлтый свет, и теперь точно — пиджак Трубецкого цвета перегорающей лампочки, а галстук — густо-черничный зимний закат. Кондратий удивлённо хлопает глазами и понимает, что ещё немного и он просто откинется, потому что невозможно чувствовать сразу столько всего. — Не боишься тоже заболеть? Кондратия хватает только на эту фразу, в голову бьёт что-то приторное с пузырьками, похоже на газировку, но скорее адреналин. Он даже не верит до конца в то, что произошло секунд десять назад. — Я от тебя уже идиотизм подцепил, всё остальное не страшно. Трубецкой не отпускает куртку, держит крепко и смотрит ужасно серьёзно. Чёрт бы его побрал, таких людей запрещать нужно. Кондратий вдруг неожиданно вспоминает переписку с Мишей примерно двухнедельной давности. — Это не идиотизм, Серёж, это любовь. Кондратий тычется носом куда-то в плечо Трубецкого и хрипло смеётся. Темнота ласково их окутывает, скрывая от посторонних глаз. Трубецкой глупо улыбается.