Своеобразное понятие комфорта

      Обычно Ацуши рано ложился спать и рано просыпался, но, не дозвонившись до ушедшего выпить с друзьями Осаму ни в первый раз, ни во второй, ни в десятый, он заварил кофе и выкатил низкий столик к футону, чтобы усесться за него. Он сидел долго. В первом часу ночи, едва заслышав шаги за дверью своим чутким тигриным слухом, проигнорировав шорох вездесущего дождя, Накаджима подорвался с места и бросился открывать дверь, в замочную скважину которой никак не могли попасть. Дазай вернулся пьяный, шатающийся, в грязном от мокрой пыли и травы плаще, со сбитыми в кровь костяшками пальцев и с ярко-фиолетовым синяком под глазом.       — Осаму! — Ацуши хотел было его отчитать и добавить тумаков к уже имеющимся, но так и замер, прикрыв ладонью рот. — Ты попал под вражескую атаку?       Накаджима не сомневался, Дазай может постоять за себя, но элемент неожиданности никто не отменял, да и врагов у них всегда было в достатке, и если бы что-нибудь случилось, а его не было бы рядом... Парень протянул руку к нему, все еще стоящему на пороге, сдвинул с его лба пряди влажных слипшихся волос и мягко коснулся его щеки, невесомо оглаживая.       — Я напился, — сказал Осаму, тряхнув головой, и прикрыл глаза, не в силах сосредоточить взгляд, — и подрался.       Честность Дазая не могла не радовать, но Ацуши все равно тяжело вздохнул и потянул его за рукав плаща, вталкивая в квартиру. Тот пошатнулся и уперся рукой в стену, лишь бы не упасть. Сбросил с ног грязную обувь. Принял поддержку Накаджимы, решившего отвести его в ванную.       — Из-за чего хоть подрался? — снисходительно спросил парень, закрыв за ними дверь ванной комнаты, и цыкнул, вспомнив, что не запер дверь входную. Ну и черт с ней.       — Ох, а я и не помню, — ответил Дазай и глухо засмеялся, вытягивая руки, чтобы Ацуши было удобнее его раздевать.       — Ну и что мне с тобой делать... — Накаджима чуть ли не закатил глаза, откидывая в угол чужие, насквозь промокшие вещи одну за другой.       Осаму было сложно держать равновесие, но опора в виде закрытой двери, к которой он прислонился спиной, и чужих сильных рук не давала ему упасть.       — Ацуши-и-и, знаешь, как я тебя люблю? — заворковал Дазай и поморщился от усилившегося головокружения, когда Накаджима провел его, уже обнаженного, к ванне.       — Знаю. Осторожно, не упади.       Осаму переступил через бортик, и он бы рухнул, если бы Ацуши не держал его так крепко. Вытянув душ, парень, ничуть не колеблясь, окатил Дазая с головы до ног прохладной водой. На удивление, тот и слова на это не сказал. Стоически стерпел этот временный дискомфорт, пока холод не сменился теплом. И даже взгляд его стал чуть трезвее. А после последовали прикосновения рук, растирающих пенящееся мыло по всему телу, вплетающихся пальцами в спутанные темные волосы; одно удовольствие было сидеть, ощущая их на себе.       — Ацуши... Прости меня, Ацуши.       — Да ну тебя, — Накаджима терпеливо смыл с него мыло и ополоснул ванну, насколько это было возможно, учитывая, что Осаму все еще в ней сидел. — Напился и напился. Не тошнит?       — Нет.       О том, что он успел вывернуть желудок наизнанку в темной подворотне, Дазай предпочел умолчать.       — Сиди, я полотенце принесу.       Ацуши вышел всего на пару мгновений, чтобы достать из шкафа в комнате большое махровое полотенце, но для Осаму это была целая расплывчатая вечность в бесконечной тоске и одиночестве. Но парень вернулся. Помог ему встать, обтер, перекинул полотенце через его шею и повел из ванной в основную комнату, к футону.       — Ацуши, а одежда? Хотя бы бинты-ы-ы, — протянул Дазай, подвывая, но Накаджима даже не собирался его одевать.       Он уложил его и расправил под его влажной головой полотенце, чтобы не намочить подушку — им на ней еще спать. А потом принялся внимательно его рассматривать. Лицом и руками дело не ограничилось — бок и ребра Дазая пестрели яркими пятнами гематом.       — Да, — сказал Осаму, проследив за чужим взглядом, — меня уронили на землю и стали пинать.       — А ты?       — А я... — Дазай усмехнулся. — Я ослепил их вспышкой способности и сбежал.       — «Их»? — переспросил Ацуши, беря чужую руку в свою и приближая ее к своему лицу. — Какой же ты дурак...       Но у Накаджимы не было сил на него злиться. Он провел языком по его сбитым костяшкам, отчего-то даже наслаждаясь вкусом запекшейся на ране крови, и накрыл их губами, целуя, вылизывая, порой даже впиваясь зубами — маленькая такая месть за его вечерние переживания. Ссадины под его губами затягивались, и Осаму морщился от небольшой боли и раздражающего покалывания регенерирующих тканей, но грех было жаловаться. Закончив с одной рукой, Ацуши принялся за вторую, и в какой-то момент Дазай даже подумал, что это выглядит чертовски сексуально.       Синяка под глазом Накаджима коснулся влажными от слюны пальцами, растирая ее до тех пор, пока фиолетовый не сменился желтым, а после кожа приобрела свой естественный цвет. Осаму потянул парня за воротник, заставил склониться к себе и поцеловал — и разбитая губа тоже исцелилась. Когда Ацуши отстранился, Дазай недовольно замычал, а потом прерывисто выдохнул, когда тот спустился и провел языком по синякам на его ребрах. А потом и на боку. А затем... Сел рядом, утирая влажные от слюны губы. Осаму зажмурился, распаленный нежной лаской, хотя практического смысла в ней было больше, чем романтического.       — Ацуши... — Дазай на мгновение замялся. — Прости, что такое говорю, но...       — Что такое?       — Кажется, мне повредили член. Исцели его тоже, а?       Накаджима бросил беглый взгляд между его ног и засмеялся, пихнув его в плечо.       — Тебе мозги повредили, — сказал он с улыбкой и поднялся с места, чтобы выключить свет. Разделся до белья. Сложил вещи в стопку рядом с футоном. Лег рядом, притягивая Осаму к себе. — Иди сюда.       И Дазай утонул в объятиях Ацуши, прикрыл глаза, игнорируя головокружение, уткнулся носом ему в грудь, тихо посапывая. Убаюканный чужим теплом и шумом бьющих о стекло окна дождевых капель, Осаму уснул, даже не успев прокрутить в мыслях, как Накаджима «исцелял» бы его между ног.