вселенные

В школе мелкие синяки или ссадины у большинства уже начинали появляться. На уроках то и дело было слышно ойканье, копошение и радостные вскрики, когда на коже проявлялся очередной след — привет от родственной души. Девочка-соседка по парте вообще всю математику демонстрировала ему царапину, вещая о том, что у её соулмейта, наверное, есть кот, или даже котята. Серёжа кивал, злясь, что его родственная душа себя не проявляет вообще никак. За 8 лет жизни ни единого синяка или чужого следа — он иногда даже слишком долго в ванной зависал, рассматривая себя. Ничего. Будто он бракованный и только ему соулмейта не завезли. Первые ссадины проявились через год — его рука стала выглядеть так, будто по ней что-то проехалось. Больно было, слегка страшно, но больше — радостно. Серёжа дул на ссадины, вытирал кровоподтёки, и думал, чувствуют ли это на другой стороне связи. Сильно ущипнув себя за другую руку, Серёжа представлял, что так передаёт привет через километры, наверняка, может, даже, границы и моря. В школе сказали, что его соулмейт только родился, раз в первый раз его почувствовал. Серёжа представлял маленькую кричащую девочку в колыбели, похожую на его сестру, и фыркал — не может такого быть, ну какая это родственная душа? Просто, наверное, заботливые родители, оберегали, и ей лет пять, а может, шесть, и они обязательно увидятся классе так в девятом. Через пару месяцев он проснулся ночью с криками дикой боли. В больнице сказали — сотрясение, а вернувшись, Серёжа в ужасе смотрел на количество крови на своей подушке. Родители сказали, что упала с высоты, наверное, или ещё что-то случайное. Серёжа тогда поверил, но после такие случайности быстро перекочевали в разряд обычных вещей. На спине чаще всего были следы от ремня, на ногах — ссадины и маленькие точки от стояние на чём-то неровном. На щеке даже проявлялись чужие пальцы, когда его родственная душа получала пощечины. Серёжа перестал рассказывать родителям, которые только разводили руками и клеили очередной пластырь. Да и в школе хвастаться было нечем — шуточек о том, что его соулмейт подрабатывает в бойцовском клубе, он уже наслушался. Миллиарды людей на планете, миллионы людей в его городе и тысячи в его районе. Толпы, мешающие ему даже начать искать человека, с которым они делили боль. Физическую только, конечно, но Серёжа мог поклясться, что чувствовал и другую. Иногда тоска накатывала волнами, иногда пронзала внезапно, пока он делал уроки или читал книгу. Объяснить это он не мог, уверен был только в том, что в этот момент чувствует всего лишь жалкую одну десятую той боли, что обволокла в эту же секунду другую душу. Его соулмейт мог жить в Австралии, мог — в соседнем дворе. И мог совсем никогда не найтись. Чем старше Серёжа становился, тем реже, но жестче становились всплески боли. Следы от ремня превратились в настоящие шрамы, почти не заживающие. Ноги стали вечно в синяках, ныли, будто после долгой пробежки. На спине оставались красные полосы, на лице лишь иногда — ссадины, как от падений. Разглядывать в зеркале себя хотелось всё меньше, найти — всё больше. Серёжа даже думал нацарапать на руке что-то, но так и не додумался о правильном сигнале, универсальном. В университете многие уже свою пару нашли. Серёжа выбрал журналистику и твердо решил стать профессиональным расследователем. Бороться за всё хорошее и справедливое — и, пока писал эссе о том, зачем ему журфак, думал о маленьком человеке, день ото дня получающем по лицу. Образ соулмейта в голове отошёл от девочки — теперь это был неопределенный силуэт, свернувшийся в калачик и закрывавший голову руками. Среди знакомых были и однополые пары, и его счастливый одногруппник показывал всем, кому ещё не наскучило, свои фотки с выпускного в обнимку с уже-женихом. Серёжа раз десять слышал его рассказ о том, что они встретились на ЕГЭ, когда синхронно пошла носом кровь, и завидовал. За парня рад был, даже получил приглашение на свадьбу, но мысли о том, что ему так не повезёт, преследовали маниакально. Последний курс должен был быть дипломным, но Серёжа никак не мог склеить свою кучу идей по поводу финального проекта в одну. Хотелось и снять фильм о коррупции, и закончить свою серию интервью о харассмейте в университетах, и поучаствовать в проекте о домашнем насилии. Серёжа грыз ручку, смотря поверх экрана ноутбука на спортивную трансляцию, шедшую фоном по телевизору. Дикая боль в ноге заставила его завыть, подскочить и тут же упасть. Сергей с ужасом смотрел на неестественно вывернувшуюся ногу, боясь притрагиваться даже. На экране телевизора фигурист, малыш совсем, лет 14, лежал на льду, обхватив ту же самую ногу. Камера крупным планом показывала медные кудри, тонкие плечи, обтянутые костюмом, и сердитые слёзы на раскрасневшемся лице. И шрам на брови точно такой же, как у Серёжи, который он получил, неловко вписавшись в поворот. — Какая неудача для Михаила Бестужева-Рюмина! — вещал комментатор, — Все пророчили ему пьедестал как минимум на его первом чемпионате мира, и эта досадная ошибка надолго выбивает его из строя. Парень пытался подняться сам, отчаянно балансировал на одном коньке, но подбежавшие врачи подхватили его под руки. Серёжа истерически засмеялся, прижимая свою сломанную ногу поближе и не в силах глаз от экрана оторвать. — Миша, значит, — мальчик с экрана пропал, и Серёжа нервно щелкнул пультом, уже набирая его имя в поиске Инстаграма.