Шаг двенадцатый.
21 февраля 2023 г., 02:44
В могильном шорохе листвы Их голоса становятся пусты, И в пепел обратят угодных, Чтоб правил вечно цирк уродов И пел тираду в три читы. А ты уверен, что не ты Позволил им себя спасти?
Мы посидели ещё немного в молчании, вперив взгляд друг в друга. Скорпион продолжал затягиваться сигаретой, а я лишь неоднозначно дёрнул плечом и завалился назад, таки разорвав зрительный контакт. Это не было перепалкой, поэтому проигравших или победивших здесь и быть не могло. Но краем уха я уловил тихую усмешку. Очень тихую. Даже настороженно нахмурился, поворачивая голову в сторону арестанта, однако, кроме безмятежной отрешённости, даже тени ухмылки не было. Только лёгкий прищур алых глаз. Интересно, что сделало его таким? Потому что то выражение нельзя было назвать стеклянным или жутким. Равнодушным — да. Спокойным — тоже да. Он испытывал эмоции, ощутимые лишь на ментальном уровне, но ни один мускул при этом не дрогнул на лице. Иногда проскальзывали негативные оттенки. Лишь иногда. Если сильно постараться. Когда я впервые увидел его, сравнил выражение в глазах с чем-то безжизненным. Словно ему было настолько насрать на себя и окружающий мир, как роботу без эмоций. Которого не заботит ни то, что о нём подумают, ни то, что он думал о других. Однако со временем такое сравнение отступило. И я окрестил это хладнокровием. Потому что более внятного объяснения я дать не смог. — Дырку просверлишь, — прокомментировал арестант и при этом сам продолжал смотреть в глаза. — Что-то ещё хотел? — Нет… Но устал отчего-то жутко. Будто несколько суток не спал. И я ведь не врал. Просто только сейчас заметил, как тяжесть сдавила плечи и зажала голову в тиски. Нервно выдыхая, склонил голову к груди и нахмурился. Такой резко накатывающей усталости у меня ещё никогда не было. Веки налились свинцом, голова стала ещё более тяжёлой, а тело ватным, я даже сообразить не успел, как завалился вперед, но рухнуть с койки мне не дали. Скорпион сообразил быстрее, перехватывая меня поперёк груди, и попытался усадить обратно. Окружение постепенно меркло. — Это теперь твоя проблема, — бросил я последнее, прежде чем окончательно провалиться в темноту. Даже при таком раскладе умудрился пошутить про обморок, жаль только, что не видел лица Скорпиона в этот момент. Да и что бы я там лицезрел? — Ты опять? Кромешная тьма. Настолько слепая, что даже цветных пятен перед взором не стояло. Крутя головой, я оглядывался в темноту и щурился, силясь понять, что происходит. Ощущения невесомости не было, тяжести тоже. Ни запахов, ни предметов, ни шума. Только до боли знакомый голос, после вопроса тут же померкнувший. И что-то тяжёлое в руках. Я покрепче перехватил предмет и попытался осторожно покрутиться на месте. К счастью, пол под ногами был. Или то была земля. Подошвой обуви я чувствовал мелкие выступающие камни, а до слуха донёсся шелест травы. За спиной ещё что-то довольно увесистое, а правое плечо сковано бандажом. Я уже хотел было открыть рот и спросить, что происходит, но даже звука издать не успел. Глаза, привыкшие к темноте, резко ослепило яркой вспышкой. Дёрнувшись, я прикрылся рукой, отчаянно жмурясь и пытаясь справиться с болью в висках. Она противно запульсировала после вспышки, даже заставив тихо застонать. Теперь хотелось сжать не ослеплённые светом глаза, а голову. Однако ощущения утихли так же быстро, как и возникли. Я, судорожно выдыхая, замер, уставившись на возникшего человека впереди. Теперь мысли о боли и окружении меня волновали в последнюю очередь. Заведя резко руку себе за спину, интуитивно вытащил стрелу из колчана и, натягивая тетиву охотничьего лука, прицелился в высокую фигуру напротив. Благо нас разделяло приличное расстояние и стрелять было бы куда удобнее, чем закалывать той же самой стрелой. Стрельбище. Я оказался на позабытом мной же стрельбище где-то на окраине Апогея. Вытоптанная земля, по бокам установлены стойки с манекенами, где-то впереди маячили небольшие деревянные домишки, а позади должен был быть «тир». Оглядываться и подтверждать свои домыслы я не стал. Продолжая целиться в грудину Седого, сделал ещё шаг назад, увеличивая расстояние. — Повторюсь. Ты опять? — голос мужчины резанул ножом слух. Он ничуть не изменился. Всё то же осунувшееся лицо со складками морщин на лбу. Острые скулы, глубоко посаженные глаза. Волосы седые, ровно до скул, были зализаны назад, полностью открывая лоб и лицо в целом. Даже аккуратную бороду не сбрил. И ведь на вид ему не больше пятидесяти дашь. Хотя чёрт меня дёрнул его реальный возраст выяснять. Демоны долго живут. Единственно, для старика у него было слишком крепкое и мощное тело. Как у тридцатилетнего, что исправно следит за фигурой. И все эти возрастные метки я ровнял по людям, потому что, что у демонов сотня лет, то у людей всего лишь двадцатка по внешним признакам. — Мне даже во сне нельзя тренироваться? — я судорожно выдохнул, силясь вспомнить, когда в последний раз вообще его видел. Видимо, достаточно, чтобы покрыться мурашками лёгкого испуга от утробного и при этом довольно хриплого голоса. Это превосходство ощущалось сильно, но я Седого не боялся. — Я не об этом, — мужчина — ибо язык не поворачивался назвать стариком — тяжко вздохнул. — Этот взгляд, полный презрения. Помнится мне, ты в последнюю встречу меня боготворил, а тут даже оружие направил. Стрелы-то небось ещё отравлены, чтобы наверняка, да? — Обстоятельства изменились, — я тактично проигнорировал слова про оружие, меня волновало иное. — Опять память мне сотрёшь? Седой замолчал на какое-то время. Сунул руки в карманы джинсов, а я мельком бросил взгляд на торс — он всё в той же излюбленной чёрной футболке с вороном. Меня даже передёрнуло от воспоминаний. — К тебе Касатка направляется. Но я не знаю, через сколько он будет, сказал, что должен по дороге ещё куда-то заехать. Теперь уже я замолчал. И наконец подумал о том, как здесь оказался. Судя по словам приёмного папаши о Касатке, вероятнее всего, тело было ещё в тюрьме. Вот только разум каким-то образом оказался в Апогее. Сон? Возможно. Довольно реалистичный, кем-то созданный, ведь Маммон уже подобное проворачивал. Правда, двигаться я не мог, а тут даже тетиву натянул. — Надеюсь, ему ты воспоминания не почистил? — краем глаза заметил движение где-то справа и обернулся, сощурившись. Потеряв из виду Седого, лук опускать даже не думал. Хотя меня больше заинтересовал дядя, стоящий у одного из манекенов. Стоило только подумать, и вот он, во всей красе, опирается плечом на солому и смотрит в нашу сторону. Правда, мне покоя не даёт, как я, учитывая его прошлое появление, вообще узнал Маммона. Потому что вид демон имел вполне человеческий, а не неясный тёмный силуэт. Мужчина был довольно высоким, даже, наверное, выше Седого. Последний вообще не заметил присутствие постороннего лица. Его не волновала и моя отвлечённость, потому что тишина тянулась, а вместе с любопытством серых глаз дяди я ощущал и тяжёлый взор со стороны. И тот внезапно исчез. Дёрнувшись от неожиданной лёгкости, обернулся на пустующее место, где ещё с секунду назад стоял Седой. Тревога отступала, плечо сводило лёгкой болью от напряжения, и, не выдержав, я отпустил стрелу в свободный полёт. Даже не видел, куда та приземлилась, горбясь и утыкаясь ладонями в собственные колени. Лук оказался где-то в ногах. Маммон подошёл совсем тихо, шурша босыми ногами по траве. — И зачем ты его позвал? — Реакцию хотел увидеть, — мужчина беззаботно пожал плечами. Я поднял голову, разглядывая того. — Ты довольно резво поменял своё мнение об отчиме. Черный ёжик волос на голове. Достаточно худое, бледное лицо и длинный, острый нос. Мешки под серыми глазами придавали ещё более усталый вид и хоть ростом тот явно вышел, на него, походу, и были брошены все силы. Потому что кости на открытых запястьях выступали слишком сильно — болезненно худым было всё тело. — Это в процессе произошло. Я заговорил про память, а он отпираться не стал, по сути подтверждая твои слова про стирание. Плюс ко всему Иуда добил. — Иуда? — Ты вообще в моей голове не шарился в последнее время, раз не знаешь? — я выпрямился, слегка поднимая голову, чтобы смотреть прямо в лицо. Дядя выглядел заинтересованно. — Да нет, меня просто удивляет, что этот чмырь до сих пор жив. А ещё он действительно похож на нужного человека, — Маммон пожал плечами, потупив взгляд куда-то в сторону. — Ты Седого не спрашивал о внешности и зачем ему они? — Нет. Это же приказ под видом заказа, детали я не выясняю. — А по-моему, глупо. Вдруг не того, кого надо, ищешь. Слова мужчины имели смысл, но здесь были и свои нюансы. — Седой сказал, что если не получится завербовать, нужно просто уничтожить. Так оно и было. Если не сможешь найти в сильной личности своего союзника или заставить его рассмотреть перспективы сотрудничества, то лучше всего будет избавиться, потому что врагов таких никто не желает. Ты их просто не сможешь одолеть, когда это станет проблемой. Седой руководствовался этим всю жизнь, а я просто молча перенял. Что-то же полезное дóлжно подчерпнуть. — И ты решил, что даже если предоставить не того, кого надо было, то всё будет хорошо? Или ты собрался всю тюрьму подорвать? — дядя скептично изогнул бровь, смотря всё более удивлённо и пренебрежительно, но не осуждающе. Он правда был похож в какой-то степени на моего родного отца. Ну, внешне, на то единственное, что помню. А я так и не нашёл, что ответить, тоже отведя взгляд в сторону. Вопрос повис в воздухе, и если Маммон действительно ждал хоть какой-то вердикт по окончанию тишины, то мне было всё равно. Не хотелось думать о том, что придётся подрывать всех заключённых в стенах. Хоть я и был готов даже к такому исходу. Мужчина, поняв, что ничего от меня не дождётся, лишь неодобрительно покачал головой. Стало интересно другое. — К слову, раз ты на связь наконец-то вышел, силы появились? — до меня уже допёрло, что я просто сейчас в отключке и демон весьма наглым способом затащил меня на это стрельбище. Можно-таки назвать осознанным сном. — Нет, твои до сих пор трачу. — Вот гнида, — я беззлобно оскалился, замечая лёгкую усмешку на губах, и продолжил. — Скучно без твоих комментариев в голове. — Что, мелкий, так привык к раздвоению личности? — голос звучал более оживлённо, но всё так же пусто, будто бы где-то из глубины. — А поначалу тебя пугал тот «незнакомый дядя» в голове, когда я впервые стал комментировать твою жизнь. Ты даже трахаться перестал на какое-то время. — Ну знаешь, мне не нравилась мысль о том, что кто-то следит за мной, пока я ссу или кончаю. И до сих пор не нравится. Маммон хрипло и сдержанно рассмеялся, качая головой. — Да брось. Я в такие моменты тебя вообще не трогал и трогать не собираюсь. — Поговорю с Касаткой, может, он тебя сможет вытравить, — демонстративно напрягся, будто бы дядя представлял реальную угрозу, на деле же той вовсе не ощущая. Но подстебать всё же хотелось. И пригрозить тоже. — А что, появился кто-то, кто тебе под рёбра залез и приятно в паху отдаёт? Я даже замер на секунду. Подняв стальной взор на мужчину, смотрел так, будто видел того впервые в жизни. Я ведь не задумывался никогда о людях в своём окружении, как об объектах симпатии в той извращённой форме, которую придумали люди. Той, ради которой шли на плаху или горы могли свернуть. — Своеобразное у тебя, конечно, изложение о любви. — Так это любовь? — Маммон заинтересованно вскинул бровь. — Нет. — Но при том влечение ты всё-таки испытываешь. Звучало как утверждение, не требующее возражений. Я невольно поёжился, хмурясь и понимая, что меня впервые в это ткнули носом. И ведь ткнули так хорошо, чтобы точно отвертеться не смог, хоть дядя и не спрашивал напрямую о любви. По большей части имея в виду инстинкты к размножению, как у животных. Либо же я сам его не так понял, но выяснять тупо не стал. — Так, блять. Завались. Не хватало ещё с тобой такие подробности обсуждать. — Что, напоследок вообще не хочешь пооткровенничать? Или Кракен у нас бесчувственный маленький мальчик, который в постель тащит кого-то лишь для механической разрядки? — Ты всё равно ещё придёшь, какое напоследок. Ещё сто раз мозги мне жевать будешь. — Кракен, я умираю. В который раз за прошедшее время меня накрыл ступор. Вот так, с лёгкой руки и между делом заявил о смерти чуть ли не единственный оставшийся в живых родственник. Забавно-то как. — А поподробнее, — я даже скрестил руки, задирая голову и внимательно рассматривая худощавое тело. Маммон действительно выглядел так, будто балансировал где-то на краю. И кое-что не давало покоя. — И ты в тот раз говорил, что я прикончил тебя ещё в лесу. Как ты можешь второй раз сдохнуть? В преисподней, что ли? — Тогда я чудом успел перескочить в другое тело. Буквально в последнюю секунду понял, что если сейчас же не метнусь искать себе иное «жильё», больше связаться с тобой не смогу. Так делать нельзя и последствия я долго потом разгребал, но иного выхода не было… Нынешнее же тело сейчас в коме. Третья степень, — мужчина задумчиво потёр шею, отводя взгляд в сторону, а после шёпотом продолжил. — Ты ведь никогда не интересовался подробностями моей жизни, воспринимая как должное. Мне даже показалось, что я слышал лёгкие нотки обиды в голосе, но при этом сам мук совести не испытывал. Это его проблемы, что вовремя не вылез и не заговорил со мной, я же пытался достучаться до определенного момента. А потом просто сдался. Потому даже сейчас оспаривать отсутствие интереса к личности не стал. Пусть думает как хочет. — И что с того? Ты ж всё равно не сдохнешь, а вернёшься в преисподнюю. А там лет сто и опять на землю. Если захочешь, конечно. — Ну так… Сто лет не пролетят как один месяц. Из преисподней я-то с тобой связаться не смогу. — И ты вместо наставлений или более важных вещей, решил спросить, влюбился ли я? — Для меня ты уже давно как сын. Не сердись, что раньше не рассказал. — Да я не сержусь… И ведь действительно не сердился. Мне было насрать на него. Хотя я сожалел, что многое не смог узнать, а теперь и вовсе не узнаю, ведь дядя последний, кто знает правду или что-то похожее на неё. — Да, верно. Не в твоём стиле сердиться за подобное, я просто к слову… Если имеются вопросы, задавай, пока есть время. Твои силы тоже не бесконечны, даже учитывая чистоту крови. Мужчина попытался вновь натянуть добродушную улыбку на своё измученное лицо. Но вышло плохо. А я сложил руки на груди, одну поднимая вверх и опираясь подбородком на раскрытую ладонь. Поза странная, но удобная, да и стоять устал, пытаясь справиться с бурей в голове и расставить всё по полочкам. Раз Маммон скоро помрёт, надо выжать из него по максимуму, ибо другого шанса не будет. — Ты ведь много знаешь о Седом… Нет, сначала скажи, сколько в принципе времени у нас осталось. — Ну, недели две, может. Касатка сейчас ко мне направляется, спроси у него, если я не выйду на связь раньше. Он должен выяснить у врачей моё состояние, потому что мне не посчастливилось оказаться далеко от Апогея, в поселении людей. Окажись я даже рядом с ангелами, проку и шансов было бы больше. А тут… — мужчина неоднозначно дёрнул плечом, — …я в голову не могу к ним залезть и посмотреть со стороны, что происходит. Просто чувствую. Так что ты там про Седого хотел знать? — Ты как-то назвал его ублюдочным стариком. Поясни. Маммон показательно скривился, не то пытаясь вспомнить нюансы своих же разговоров, не то показывая всю неприязнь к этому демону. То, что Седой был демоном, а не отпрыском кого-то из поднявшихся, знали все. — Ты не единственный ребёнок, которого он «воспитывал». Но один из тех, кто полностью попасть под влияние не смог. Касатка слишком сильно привязался к тебе, чтобы пускать всё по подготовленному сценарию. Они хоть и близкие напарники, это не отнимает того, что медик не во всём согласен с Седым. Поэтому и забрал тебя себе под крыло. Жертвуя практически всем, — мужчина осторожно опустился на корточки, и прежде чем я его успел перебить, рукой прервал, показывая, что всё в порядке. — Изредка наблюдая за всем, я не считал, сколько раз тебе стирали память о Касатке, и всё начиналось заново. Медик довольно упёртый, потому вновь создавал воспоминания с тобой и сближался как мог. И ты спокойно переходил на его сторону, невзлюбив приёмного папашу, и так по кругу. Касатка зачем-то нужен Седому, поэтому тот до сих пор его не убил… Хотя вполне мог. Что же до остальных своих «детей», Седой каждого воспитывал так, как ему нужно. Поэтому я сказал, что он ублюдок. Вы ему интересны, как расходный материал, а не живые организмы. — И ослушаться я его тоже не могу после всего услышанного… Он же опять память сотрёт. Я медленно и глубоко выдохнул, накрывая сухими ладонями лицо, растирая, пытаясь сбросить наваждение, но не получалось. Всё, что делал Седой, было заведомо провальным, но его-то не волновало. Его не волновало и то, что страдали невинные организмы. Я, будь оно всё проклято, лучше бы вернулся к той поганой «жизни» в пропитанном гнилью доме и жрал заплесневелые консервы, чем так. Там хотя бы был выбор. А тут многолетняя петля. Сколько жизни я угробил на эти повторения? — Смею тебя порадовать, память он может стереть, только прикоснувшись к тебе. Так что во сне и на таком расстоянии этого точно не произойдёт, — Маммон вытащил из размышлений, заставив обратить на себя внимание. Тело слегка потряхивало. — Ну хоть что-то хорошее, — я нервно хмыкнул и ссутулился, пытаясь стать как можно меньше. — Что будешь делать? — А что мне остаётся? Выполню заказ, сделав вид, что всё в порядке. Мне всё-таки платят за это. Что родной отец, что приёмный — одного поля ягоды. Хотя вряд ли они были знакомы в привычном понимании этого слова. Военные же меня как-то нашли. Может, Левиафана действительно загрызла совесть в последний момент и мужчина дал сигнал кому-то из знакомых? Но тогда почему так долго мы были заперты сами с собой? Ещё и без еды. Во всей этой истории многое не складывалось, и я не понятия не имею, кто владеет информацией. Последний, на кого думаю, это Седой, но он не мог знать отца. А если и мог, что за дерьмовый социальный эксперимент они устроили? Мол, отбери у них всё, а потом дай, и тебя вознесут как нечто неземное и единственное благосклонное к тебе. Бред. Левиафан сам забрал большую часть силы, испугавшись, так что я не мог быть настолько важной шишкой в их чёртовой дырявой системе. — Походу, силы уже иссякли. Я вздрогнул, неуклюже переминаясь с ноги на ногу, и покосился на Маммона. Тот выглядел ещё бледнее. — И то верно. — Тогда до встречи, если она случится. Береги себя. — Погоди, как ты вообще попал в кому? — Один из «сыночков» Седого постарался. Я тогда работал в Апогее в группировке и вёл охоту на этого старика, а прибив, как мне тогда показалось, навлёк на свою голову месть от мелкого. Я чудом остался жив, вот только в сознание так и не пришёл. Я открыл было рот, но тут же захлопнул с такой силой и стуком, что зубы свело от боли. Мир по щелчку пальцев погрузился в смольную пелену, и привычной тяжести колчана со стрелами не ощущалось, как и звуков в принципе. Блять, как же хуёво. Очухался я уже не на мягкой постели и не в чужой камере. В нос отчего-то резко ударил запах мочи, плесени и кала. Чертыхнувшись в рвотном позыве, запах лишь усилился, а вместе с ним пришёл и шум, заполняя гомоном многострадальную голову. Перед глазами белым пятном маячил ободок унитаза. — Опа, — сверху кто-то явно обрадовался моему пробуждению и, за волосы оттянув от холодной поверхности, губой припечатали обратно. В глазах защипало, лицо свело болью в области рта. Жмурясь, я инстинктивно провёл по зубам языком, пересчитывая те и, к счастью, все оказались на месте, но всё ещё неприятно тянуло после удара. — Всё, счастливая жизнь закончилась, ублюдыш, — неизвестный продолжал глумиться, приподнимая голову для нового удара, но стоило затылку запульсировать от натяжения, я вцепился руками в сортир и не дал ритуалу повториться. Тело пружиной дёрнулось от напряжения и сопротивления. Позади раздался утробный смех. — Ну, чего ты. Мы ж просто развлекаемся. Подыграй чуток. — Кто… Договорить не дали. Грубо перехватывая руки, на которые я с таким усердием опирался, арестанты дёрнули тело назад, заводя запястья сильнее за спину. В этот момент я вновь поцеловался с бортиком унитаза и чудом не издал и звука, уже не чувствуя верхнюю губу и мысленно прикинув, что передние зубы таки мне выбили. Сантехника серым пятном поплыла перед глазами, и я судорожно втянул носом воздух. — Хороший мальчик. Громкий ржач, и не сразу удалось сообразить, что положение тела поменяли. Поставили на колени, придвинули ближе к сортиру и резко надавили весом сначала на спину, а после на затылок. Я вовремя задержал дыхание. Ледяной водой окатило лицо, заливаясь в уши и по неосторожности в ноздри. Жмурясь, пока тело свело внезапной судорогой, а голову будто сжали в железный обруч, попытался вырвать руки. Тщетно. Держали меня крепко, продолжая топить в унитазе, а я уже даже не задумывался о содержимом воды. По запаху и так было прекрасно понятно. Сердцебиение набатом отдавалось в ушах. В груди засвербело. Не в силах больше терпеть, пока мир вновь не начал опасно маячить на грани с бессознательным, я инстинктивно раскрыл рот, пытаясь вдохнуть. И сполна хлебнул блевотины. Вместе с этим тело дёрнули вверх, вытаскивая из унитаза. — Добро пожаловать!
