Поцелуй Евы

Когда Линда спрашивает его о том, зачем он делает это, Люцифер улыбается ещё шире и отвечает вопросом на вопрос: «Делаю что?». «Целуешь Еву», — настойчиво повторяет доктор, отказываясь тушеваться под этим его я-вгоню-тебя-в-краску взглядом, и следит за малейшей реакцией дьявола. Люцифер тогда с энтузиазмом рассыпается в комплиментах первой женщине человечества и озвучивает наперёд заученные лучшие её черты, а потом вдруг неожиданно останавливается и спрашивает сам себя: и правда, зачем? Ему бы спрятаться за отговорками, вторя людишкам в их рассказах про неземную любовь, да только ложь это, грязная фикция, а Люцифер никогда не лжёт, по крайней мере, очень старается. Да и не под стать дьяволу болтать о том самом светлом и вечном чувстве, не вяжется это с образом, старательно выстраиваемым тысячелетиями. Такие как он не приносят цветы и не клянутся в верности, такие платье сминают и прижимают к ближайшей стенке. Страсть? Очень может быть. Во всяком случае, более вероятно. Ева губы кусает, едва видя его, а в глазах у неё такое пламя горит, что сам Ад на задворках гаснет, осыпаясь горсткой пепла к её ногам. Она стонет ему в губы, имя то выкрикивая, то шепча, и спину ему не царапает, а вспарывает, вот только это всё равно не работает. У неё идеальное тело, покладистый характер и взгляд, до краёв наполненный искренней нежностью, а ему выть хочется каждый раз, когда она строит совместные планы и восторженно болтает про то, как идеальны их отношения. Люцифер не спорит, молча кивает и только плечами жмёт, то ли равнодушно, то ли не желая разочаровывать, а потом уходит и глушит столько виски, что подохнуть можно, вот только злополучный день Х всё не наступает никак. «Плюсы бессмертия», — ухмыляется куда-то в бокал, а потом швыряет его в стену, купаясь в самоненависти и бесконечной рефлексии. Ему бы закончить всё это, бросить Еву, взять отпуск в участке, чтобы Детектив не выворачивала душу этим своим пресловутым «будь лучше», вот только не может он. Да и не хочет, говоря откровенно. Линда всё спрашивает, зачем же он целует Еву, а Люцифер лишь до хрипоты смеётся, ухмыляется, давясь табачным дымом, хотя ему уже полгода как не смешно и тошно смотреть на своё отражение в зеркале. Ответ всё же находится, причём ровно в тот день, когда Ева в очередной раз ползает по полу, собирая осколки разбитого бокала. Он берет её за руку, помогая подняться, притягивает к себе и одним взглядом зовёт в спальню, чувствуя, как печёт где-то глубоко внутри, а она подчиняется, следуя за ним по осколкам, и смеётся так звонко, будто стекло не пронзает кожу, а кровь всё сильнее струится вовсе не по её ногам. Будто бы ей не больно. Именно в тот момент Люцифер и понимает, почему он делает это: Ева даёт ему абсолютный карт-бланш. Карт-бланш на наказание грешников любыми, пусть и не самым гуманными способами, карт-бланш на своё тело и все те извращения, на какие только способна его фантазия, карт-бланш на то, чтобы не прятать дьявольское лицо и уже вечность как испепелённые крылья, не удерживать живущих внутри монстров и не пытаться с ними бороться. Ева не осуждает, не спорит и не ругает, она лишь шепчет ему, как он идеален, а потом стонет так громко, что заглушает какафонию голосов в его голове. Она даёт ему полное право на всё, даже разрешает вести её по битому стеклу и не чувствовать угрызений совести по этому поводу. Детектив бы никогда такое не позволила, да он бы и сам не захотел. У неё правила и порядки, свод законов и мораль как основа любых решений, а он живёт безрассудством и страстью, упиваясь тем, как Ева вместе с ним падает в омут греха и захлебывается своими же желаниями. У него перед глазами плывёт после какой-то по счету дорожки, на фоне смеётся первая женщина человечества, а Люцифер всё никак не может выбросить из головы стойкое ощущение, что это всё не настоящее, а пластмассовое. Такое же, как и все его чувства к Хлое. Он наощупь находит во мраке бутылку виски и пьёт из горла, залпом, а потом тянет на себя Еву и не менее грубо впивается в ее губы. Линда только качает головой, уже не зная, что ему посоветовать, да Люциферу это и не нужно. Доктор больше не задаёт тот самый вопрос, примирившись, должно быть, с тем, что он создан для того, чтобы разочаровывать дорогих ему людей и отравлять их жизни одним своим существованием, хотя возможно, что он просто не слушает. Ему всё и так предельно ясно, он видит, в каком дерьме погряз, только не придумал пока, как из него выкарабкаться. Поэтому он отменяет один сеанс за другим, выплёвывает Хлое в лицо факт её предательства, снюхивает очередную дорожку, вливая в себя новую порцию виски вместо завтрака, докуривает только вчера купленную пачку, а после толкает Еву на кровать, уже не особо-то озадачиваясь её желаниями. Ей больше всего на свете нужен он, а ему — повод, чтобы не бросить это болото к чертям и перетерпеть ещё один день. Их обоих это устраивает, так почему бы и нет? Люцифер покрывает поцелуями кожу Евы, чувствуя, как она гладит спину, и даже сквозь закрытые веки видя, как Детектив улыбается, и упрямо делает вид, что его не швыряет между ними двумя, не разрывает в разные стороны. Целует ее, в сотый раз доказывая Отцу, что сам избрал свою судьбу. Во всяком случае, ему так кажется. Это ведь действительно его выбор, верно? Может, не слишком правильный, зато принятый целиком и полностью самостоятельно. Он сам захотел так жить, сам оставил Еву в своём пентхаусе и сам дал их отношениям официальный статус, предпочитая не замечать, как Хлоя впивается ногтями в ладони при одном упоминании имени первой женщины. Так и должно быть, наверное. Если же нет, то он разберётся с этим потом, ведь сейчас всё вполне терпимо. Однако каждый гребаный раз, открывая глаза и видя у себя на груди тёмную макушку спящей Евы, Люцифер задаёт себе один и тот же вопрос: почему он целует её?