О том, как Кёнсу повезло, а Бэкхёну не очень

Кёнсу сидит на подоконнике, завернувшись в плед, мерзнет и скучает. Большие кошачьи уши удается спрятать в волосах, чтоб не мерзли, а хвост, к которому он так и не привык, все время норовит вылезти из-под пледа. За окном поздняя осень, Бэкхён занят своими делами, Кёнсу совесть не позволяет отвлекать его от подготовки к зачету. Кёнсу ужасно не любит совесть. Она проснулась приснопамятным утром, подняла голову, когда Кёнсу привычно заглянул в компьютер через чужое плечо, и с тех пор не унималась. Кёнсу гораздо больше нравилось быть котом. — Кёнсу? — спрашивает Бэкхён, не отрываясь от учебников. — Отстань, — бубнит Кёнсу. — Я страдаю. — Я не могу все бросить и… — Я знаю, — Кёнсу поджимает губы. — Я что, прошу? Я тебя отвлекаю? Я требую твоего внимания? Нет, я просто сижу на подоконнике, завернувшись в плед. — И страдаешь, — уточняет Бэкхён. — Хочу метель. Хочу, чтобы за окном все было белое, снег падал крупными хлопьями, горел камин, пахло елкой и глинтвейн пить. — Ты не можешь пить глинтвейн, он алкоголем пахнет. — Вот надо тебе все испортить, — Кёнсу накрывается пледом с головой. Картинка с рождественских фотосессий была такая приятная, он почти наяву запах почувствовал. — Может, какао? — Бэкхён спрашивает уже, наверное, не первый раз. — Засунь себе свой какао… свое… свой… — Кёнсу прячется обратно в плед. — Уйди, в общем. — Когда ты был котом, твой характер нравился мне гораздо больше, — голос Бэкхёна раздается совсем рядом. — Не поверишь, мне тоже. — Держи. Кёнсу выглядывает из пледа. Бэкхён протягивает ему кружку. — Я не буду пить эту странную коричневую жижу, она воняет. — Это какао, Кёнсу, — вздыхает Бэкхён. — Без зефирок. Я помню, ты не любишь все сладкое. — Фу, — Кёнсу морщит нос. — Убери ее куда-нибудь. Нет, ты не будешь ее пить! А то я буду спать отдельно! — Ты и так спишь отдельно, Кёнсу, — устало говорит Бэкхён, садясь рядом. — А ну и что? Бэкхён садится на подоконник с другой стороны, ставит ногу для удобства и раскрывает руки. В любой другой день Кёнсу бы шипел и возмущался, но сейчас ему зябко и одиноко, он перебирается в чужие объятья и зарывается лицом в плечо. — У тебя осенняя депрессия или зимняя? Или предрождественская хандра? — У меня приступ меланхолии, — бубнит Кёнсу. — Никогда в жизни ей не страдал. Ну или, — он морщится, — при жизни. Я не очень тебя отвлекаю? — А ты сильно переживаешь по этому поводу? — Нет, но совесть требует, чтоб я спросил. Ужасно неудобное качество, как вы с ним живете? — Так же, как и ты, полагаю. Мучаемся и терпим. — Я не хочу мучиться и терпеть, — ворчит Кёнсу. — Я кот. Хотя бы частично. У меня не должно быть угрызений совести. Я великолепен без них. Бэкхён некоторое время молчит. — Ты мурлычешь, ты в курсе? — Отстань, — бормочет Кёнсу сквозь сон. — Нет тебе веры, ты все время выдумываешь про меня гадости. А я, между прочим, думаю о тебе. Забочусь. — Подглядываешь за мной в душе, — Бэкхён почесывает его за ушами. — Не могу, — Кёнсу печально вздыхает. — Совесть не позволяет. — А то бы ты, конечно, продолжил. — Я бы в открытую смотрел, — Кёнсу трется носом о его шею. — Ты красивый. Бэкхён спрашивает еще что-то, но Кёнсу успешно притворяется спящим. Он, в общем, не для этого на подоконнике сидел, но подремать с Бэкхёном тоже неплохо. По крайней мере, тепло.