Холодная Межмультиковая Война

      Погода той ночью становилась всё холоднее и холоднее, а кто-то даже говорил, что начнётся дождь. На всю роту морпехов из трёх сотен мёрзнувших солдат было всего двадцать палаток, из них восемь были три на три метра, остальные — два на два. Большинству пришлось спать на мокрой лесной почве в спальных мешках, отряду кадетов же повезло больше — все имели кровлю над головой благодаря стараниям сержанта Джона, который остался спать на улице; даже Хайли вместе с двумя его дружками досталась палатка. Кстати, о нём: скарабей барахтался в спальнике где-то около часа, пока его брат Скреб не попросил его угомониться. Хайли отбился средним пальцем и парой ласковых эпитетов в его сторону, после чего взбешённо выбрался из мешка и вышел из палатки; не протерпел он и пары секунд, как вернулся обратно и нацепил на себя испачкавшееся пальто с тёмно-коричневыми военными штанами. Оружие у него после карцера отобрали, как и у Тёмы с Лапой; покопавшись в рюкзаке, он вытащил заточку, некогда сделанную им из отвёртки от невозможности купить перочинный нож. Он вышел из палатки и пошагал в рощу. Ориентировался он только по лунному свету; в лагере потухли все костры кроме тех, возле которых сидели часовые. Разламывая растительность на своём пути (что было ему непривычно, ведь в его краях растительность разломает тебя, если идёшь напролом), он присел за кустами и справил нужду по-большому. Тут же он вспомнил о временах, когда в их многоквартирном доме-дереве ни у кого не было санузла, а поставить деревенский туалет рядом не позволяла администрация города, глубоко волновавшаяся о чистоте и благосостоянии города и не терпевшая «самовольного градостроительства», за которое отец Хайли не раз ловил штраф в сотни валдерских марок. Найти виноватых в том, что вся улица за травяными «кулисами» прятала тонну жучьего дерьма, маленькому Хайли не составило труда: все навещавшие его семью офицеры были либо пчёлами, либо муравьями. Ни жучка, ни термита, ни одной даже бабочки — а ведь последних он тоже считает недостойной их высокого места расой в негласной иерархии Лесной империи. Чёрный поток воспоминаний прервал писк. Скарабей встрепенулся и заметил отсталую мышку. И секунды не прошло, как та бросилась наутёк в лес, а кадет схватил с земли камень и бросил ей вслед. И после того, как мышь скрылась, на него снова нахлынули воспоминания, но теперь их предметом стал наглый муравьишка, давивший чёрных червячков в его дворе — любимое занятие шпаны. Один раз поймав его за этим делом, Хайли с братом Скребом и другом Сандром сломали малолетнему уроду левую лапу и так вдарили в правый глаз, что тот заживал ещё полгода; его отец, когда узнал об их поступке, был вне себя от гордости и подарил обоим братьям по ведру нектара, хотя после ему пришлось отдуваться и потерять за них в суде двести марок — четверть зарплаты, на которую можно накупить сто таких вёдер.       Тут же Хайли вернулся в реальность, уловив запах той кучи, что он только что навалил. Наскоро подтёршись парой крупных листьев, Хайли вернулся в лагерь и стал осматриваться, глазами ища неспящих и, соответственно, потенциальных свидетелей. Батальон спал, а дозорные находились далеко. Весь дрожа — уже не от холода — и ухмыляясь, жук направился к палаткам остального отряда. Он открыл занавес у входа и посветил внутрь фонариком, стараясь не задеть глаза сидящих внутри. Сразу в глаза бросился огромный, будто вздувшийся спальный мешок, напоминавший королеву термитов с торчащими фиолетовыми ушками; слева от него три спальника поменьше.       В первом из них, подобно ребёнку, спала представительница немногочисленного в Лесной империи рода, жук-фенгодид Милена — именно она первой рассказала новоприбывшим в отряд о Хайли, ей же первой и не посчастливилось познакомиться с ним поближе, ведь до их прихода в отряде Джона фактически были только она и «Святая троица» скарабеев; жёлтые ножки её были тонки, как нитки, распущенную причёску украшали волнистые антеннки, заплетавшиеся в узелки на концах, а в огромных тёмных глазах можно было утонуть — когда в отряд пришли компашки Лунтика и Лапочки, эти же глазки она сразу же стала строить Кузе. Кстати, о нём: он лежал рядом с ней вместе с Пчелёнком. Последний после утренней потасовки казался для Хайли особенно лакомой целью. «Нет, — подумал он, — слишком опасно; кузнечика, может, и завалю, но если здоровяка разбужу, он меня за удар размажет». Он выключил фонарь, закрыл шторы палатки и пошёл дальше. Во второй палатке улова тоже не шибко много: псина, дружок Лапочки, и его очкастый брат-ботан; ни тот, ни другой его не интересовали. Зато третья палатка содержала в себе добычу не только слабую, но и особо сладкую.

***

      Той ночью я не смыкала очей дольше часа; гудели солдаты снаружи, палатка была тесной, спальник — ещё теснее. Я могла пойти в палатку с Дружком и Геной, ведь та и просторнее была, и лица мне более знакомые, но чёрт дёрнул меня лечь спать с Милой — и потом сильно жалела. Мила хотела позвать и Милену к нам в палатку, на что получила от меня однозначное: «С ума сошла? Нам тут двоим еле места хватает». Помимо уже упомянутых неудобств, со временем начало поддувать, потому что палатке с виду было лет десять — тут и там были дыры. А стоило мне хоть раз вспомнить о маме, как я тут же заливала спальник солёной водой. Боюсь, что Мила слышала все мои всхлипы, перед тем как заснуть. Ей сильно повезло, ведь она не видела произошедшее со мной той ночью — то, за что я ставлю её на второе место по худшим ночам в моей жизни (о первом месте вы узнаете сильно потом, лишь в следующем томе).              На тот момент я наплакалась уже достаточно, чтобы веки начали смыкаться, а мысли стали ветреными. Я находилась между сном и явью — я не видела сновидений, но реальность стала для меня как сон. И уже плевать было на тихий звук расстёгивая молнии палатки, медленные и тяжёлые шаги армейскими ботинками, я даже не ощутила маленькие лучи фонарика, по неосторожности попавшие мне в глаза. Всё до тех пор, пока мне не накрыли рот шероховатой, мозолистой рукой, перевернули с бока на спину, прижали лапы локтями в землю, ногами придавили мои ноги, а к горлу приставили что-то холодное. Глаза открылись, и мы пересеклись взглядами: лицо Хайли не выражало ничего, кроме безумия и… страха. Я замычала, но его рука подавила весь мой писк. Тогда он чётко прошептал: «Заткнись». Мои лапы обнажили когти, но я никак не могла их применить — этот кабан придавил мне локти так, что они немели. Он убрал заточку с моего горла и стал копаться левой рукой в карманах, затем достал оттуда ткань и поднёс мне ко рту. Убрал с него руку, и я на секунду — которая в тот момент казалась часом — тихо взвизгнула: «Ми…» Тут же он забил мне всю пасть своим мерзким платком, после чего дал тихую, но мощную пощёчину. По вытоптанной моей мамой дорожке слёз потекли новые слёзы, слёзы моего детства. «Он не посмеет, — лелеяла я надежду, — Мила услышит. Сейчас она проснётся и…» — «Вылезай», — приказал Хайли. Я лежала смирно; ему надоело ждать, и он, не снимая давление с рук и рта, силой вытащил меня из спальника, а затем скрутил мне руки за спиной, да так туго, что я перестала их чувствовать, и вытащил меня из палатки; придурок был неаккуратен, и вытащил бы он меня на улицу на секунду позже, Мила бы проснулась вовремя. «Лишь бы нас кто-нибудь заметил…». Сержанта Джона не было рядом, как и его секунданта. Все разведчики уже давно вернулись в стан, а ближайший костёр с дозорными стоял на другом концу лагеря. Через платок было не то что трудно говорить — я почти не могла дышать. Холод резал всё тело без верхней одежды, шерсть встала дыбом. Когда я попыталась вырваться из хватки амбала, он зажал меня ещё сильнее — в этот момент меня чуть не вырвало — и повёл в направление зарослей за тремя палатками. Босые ноги путались в траве, затем тяжело ступали по грунту и резались о камни. Я выбилась из сил и упала на колени, чуть не ударившись лицом в землю. Ему было плевать — сначала он дал мне вторую пощёчину, уже со всего размаха, а потом пинком поднял меня с земли. Бледневшие ножки еле семенили, я думала, что потеряю сознание. Очертания лагеря уходили из виду, в лесной чаще без малейшего луча лунного света мудак еле ориентировался, но не сказать, что я понимала окружение лучше.       Думала, что теперь остаётся только смириться. За всё время никто, никто из лагеря не появился. До этого я терпела, но как только он притронулся ко мне — тронул уже не за руку, а за пушок на груди, через нижнее бельё — тогда я не выдержала. Во имя моей матери, я прикончу этого сукиного сына. Когда его мерзкие лапы потянулись вперёд, он ослабил хват, чем я тут же воспользовалась. Пинок вслепую. Даже не нужно было целиться — прямо по шарам. Идиот издал жалобные визги и схватился обеими руками за ушибленные богатства, когда я развернулась и врезала ему раскрытой лапой по лицу и прошлась когтями по левому глазу. Кровь прилила ко всему телу, и я закончила отмщение пинком в грудь. Экзоскелет у скарабеев прочный, стоит признать: после пинка он не упал. Через тьму, деревья и листья я бросилась обратно в лагерь. Путь казался мне незнакомым. В лесу было будто даже холоднее, чем в лагере, особенно когда на тебе только нижнее бельё. Каждый болезненный шаг отдавался по всему телу дрожью и плачем через ненавистный платок. Пока я пыталась достать его изо рта на бегу, я споткнулась о корень дерева и приземлилась на живот, чуть не полетев кубарем с холма. Через открывшееся горло я издала сжатый крик, как раздавленная игрушка, и попыталась подняться. Руки меня не сдержали, и я снова упала на землю. Но я услышала звуки позади себя и тут же вскочила на ноги. Не знаю, как мне удалось не потерять равновесие, когда я сбегала по холмику.       Я увидела лагерные огни, закричала, бросилась через колючие кустарники дикой ежевики к палаткам и забежала к Гене и Дружку, тут же рухнув на пол и завопив. Не сводя глаз со входа в палатку, я села и начала тяжело дышать, пытаясь насытить уже неугомонно бьющееся сердце. Рассудок опять потихоньку уходил, и казалось, будто вот-вот упаду в обморок. Дружок с Геной почти сразу проснулись. Оба вылезли из мешков и спрашивали, что случилось. Всё лицо мокрое, по телу ссадины, видные даже через шерсть. Набрать в горло воздуха для ответа не получилось, и вышло только прерывчатое: — Ха… Ха…       Гена покопался у себя в рюкзаке, вытащил флягу и протянул мне. Часть я выпила, потом залила лицо водой и умылась. В палатку заглянула Мила: — Вы чего не спите? — Но, увидев, моё состояние, она охнула. — Ты в порядке, Лап?       Всё ещё не получалось ответить чем-то кроме всхлипов. Мокрота мешала дышать, я насилу встала, выглянула из палатки и плюнула. Там же меня заметили и выходящие из тента Милена с Лунтиком. Следом выползли из палатки еле проснувшиеся Кузя с Тёмой. Я села и сказала: — Можно сегодня поспать у вас? Ми… Мила, будь осторожна… он может вернуться… — Да кто? Почему ты плачешь? — до божьей коровки долго доходило, не впервой. — Хайли! — внезапно вскрикнула Милена. Как она догадалась? — Сраный Хайли! Он сделал с тобой это? — Нет. Я убежала. Откуда ты знаешь? — Он только что пробегал, на нём лица не было. И он уже пытался это сделать. Просыпаюсь я раз ночью, а у меня перед кроватью он полуголый стоит и… фу, лучше не буду. Я заорала, он убежал. Когда пришёл Джон, я сказала, что просто увидела кошмар. Вот же дура…       Из палатки вышел Дружок с пистолетом в руках и бездной в глазах, направленных на палатку скарабеев. Генка его остановил: «Хочешь в колонию?» — «А ты хочешь, чтобы ему всё сошло с рук?» — Не делай этого! — жалобно сказала я. — Оставьте меня.       Я опять ударилась лицом в колени и заныла. Почти все, кроме Лунтика и Дружка, разошлись по палаткам. Лунтик озабоченно смотрел на меня, а Дружок сел рядом со мной. — Всё хорошо, Лап. Я убью его, только скажи.       Он попытался меня обнять правой рукой, и я вспомнила прикосновение Хайли ко мне. Больше держаться было невозможно: я блеванула. Спать той ночью я больше не смогла. Как потом выяснилось, Дружок тоже.

***

      Наступал рассвет. Подъезжала часть батальона, не успевшая высадиться вчера; теперь он составлял девятьсот душ. Подъезжали грузовики с припасами и оружием. Утренняя прохлада всё ещё висела во влажном воздухе; лучи солнца перекрывали множественные серые облака, и тьма не собиралась уходить. Ветер подёргивал верхушки деревьев, как струны гитары. Гитары, струнами которой были не только деревья, но и нервишки Лапочки. С начала ночи до утра струны не переставали дёргаться, и громче всего эта музыка играла, когда Лапа стала копаться в рюкзаке. В переднем отсеке она нашла железную пилку для ногтей. Раньше она затупляла ею когти, но теперь она не видела в этом смысла, и стала, наоборот, затачивать их. На случай, если в ближнем бою будет такой же амбал как…       Хайли?       Она задалась вопросом, насколько острая эта пилка. Когти Лапа стала точить ещё интенсивнее, и край ногтя указательного пальца стал стираться. Боль не ощущалась вообще. «Теперь-то я в порядке. Я в безопасности. Даже если бы Хайли успел начать…» — теперь она не просто вспомнила — она представила, что бы скарабей сделал с ней, если б она не нанесла тот критический удар. Быть может, он бы её ещё и убил. Мама. Кеша. Взор устремился на левую руку. Ей стала ещё интереснее острота пилки. Она провела по фаланге пальца ребром; оно оставило на шерсти незаметный след. Стоило надавить чуть сильнее, как появились задатки боли. Всё ещё незначительные. Теперь она перешла к венам. Пилка почти не резала, но Лапочка давила. Толка не было. Ей захотелось найти нож. Надо было забрать заточку у Хайли. Она отлично колит. Этого будет достаточно.       «Сдурела?!» — Дружок, до этого бессонно лежавший на спальнике, накинулся на Лапу сзади и мгновенно отобрал пилку. Она попыталась вырвать её из его лап, но он легко её оттолкнул. — Верни, — требовала кошка. — Сейчас же. — Не отдам я ничего! — от крика старшего брата у мертвецки спящего Генки разомкнулись глаза. — Я пилкой себя не убью. Дай, — она протянула уже руку, чтобы взять пилку. — Успокойся. Тебе эта штука незачем. — Дай ты, мудак тупой!       Дружок промолчал, когда понял, что ему не послышалось. Лапочка, не зная зачем, обнажила когти. Глаза влажнели у обоих. Ситуацию разрядил сержант Джон. Он окликнул её, на что она протяжно прорычала, затем пнула рюкзак и вышла на улицу. Почти все были в сборе, не хватало только Генки и его брата, которые выйдут из палатки, как только оденутся. Джон окидывал сердитым взором сначала Хайли, потом Лапу. — Вижу, вам мало было карцера. Откуда у него этот шрам? — Джон показал на поцарапанный левый глаз жука. — Он хотел меня изнасиловать! — заревела Лапочка. — Пиздишь, дрянь, — выдал заученную фразу Хайли. — Я ночью из палатки не выхо…       Жук успел только моргнуть перед тем, как поймал лицом заряженный кулак сержанта. Он схватился за него и сказал то, что долго держал в себе: — Слушай сюда, говна кусок. В тот раз я тебя простил. В этот раз…       Милена выхватила пистолет из кобуры и стала думать, в кого из них выстрелить. Он знал, а если не знал, то догадывался. Её примеру последовали Кузя и Дружок, но над выбором цели они думали меньше. Стали слышны первые выстрелы — издалека. «Отъебись, красножопый!» — прокричал Хайли, когда вырвался из хватки муравья; Джон «Якорь» почувствовал пустоту в кобуре. Жук навёл на сержанта пистолет. Будь ситуация поспокойнее, Дружок и Кузя здесь же нашпиговали бы Хайли патронами — но над отрядом стали свистеть шальные пули. И пускал их не скарабей. Хайли убежал вглубь лагеря. Кадеты в ужасе бросились к Джону, как под крыло.       Примерно к этому моменту приходило осознание того, что происходит: лагерь атаковал местный гарнизон.