Холодная Межмультиковая Война

      Оценить размеры врага было трудно, но в авангардах было явно больше сотни солдат. Поначалу всполошённые валдеры несли большие потери. Смерашикам повезло: они заняли холмы; однако когда все солдаты в лагере уже были вовлечены в бой, брать вражеские укрепления стало труднее. Отряд кадетов Джона отошёл в заднюю часть лагеря. Сам Джон «Якорь» поспешил найти секунданта. Тот лежал среди палаток с простреленной ногой. Сержант поднял его и потащил в задние ряды. Муравей молился про себя, а когда Джон положил его на землю, потерял сознание от боли. — Аптечку! Кто-нибудь! — затем Якорь приказал кадетам: — В укрытия, быстро!       Лунтик паровозом бросился к палаткам. В округе не было ни одного медика. Каждый шаг не обходился без оглядки по сторонам, а с каждой пролетевшей высоко над головою пулей сердце на микросекунду исчезало. Когда он поднял голову, пред ним предстала мимолётная картина: воздушная пехота, состоявшая из бабочек и пчёл, взмыла в небо, открыв огонь по засевшим на холмах смешарикам, среди которых было немало снайперов, и за пару секунд почти половина валдеров полетела вниз с простреленными крыльями, окропив землю под собой жёлтой, оранжевой или коричневой кровью; когда Лунтик участвовал в съёмках документального фильма, он умолял режиссёра как-нибудь воссоздать эту сцену. Лунная пчела тут же бросилась за ящики, а благородное желание найти врача или аптечку улетучилось. Впрочем, сержант справился и без помощи кадета: он нарвал из ближайшей палатки ткани и перевязал ею выше простреленной голени напарника. Со временем выстрелы стали прилетать с той стороны, куда той ночью Хайли вёл Лапочку. Лагерь окружали, а смешарики, казалось, не собирались заканчиваться. Отряд Джона не имел надёжных укрытий. В этой части лагеря было очень мало солдат. Кадеты швырялись из стороны в сторону, пока сержант не увёл всех вглубь лагеря — ближе к основным боям, но дальше от обходящей части. Джон «Якорь» умолял всех богов, чтобы враги приняли его напарника за мёртвого и прошли мимо. Один загулявший отряд муравьёв стал первой жертвой — погибли все. Второму отряду удалось разойтись по укрытиям, и обходному отряду легко не дались. Чувствуя превосходство, смешарики шли напролом и нагло двигались между палатками, как ручей между камнями. По глупости высунувшись из-за укрытия, Дружок заметил одного из смешарских бойцов и выстрелил. Попадание. Он был слишком напуган, чтобы понять, понравилось ему или нет. Лежавшая рядом Лапочка мигом уронила его на землю и поволокла вглубь укрытия, спасая от шальной пули. Укрытие они с Геной, Пчелёнком и Милой выбрали удачное — их укрывали не только палатки, но и ящики и рядом стоящий грузовик. Милене повезло меньше: она, вместе с двумя скарабеями — братом Хайли Скребом и их другом Сандром — оказались прямо в пылу боя. Их укрывало только два ящика и солнце на востоке, слепившее смешариков, и если бы они высунули голову, между ними и ближайшим смешариком расстояние было бы всего десять метров. Стали прилетать первые снаряды артиллерии — муравьиные кишки вперемешку с землёй разлетелись по округе. Лунтик, чуя ядрёный запах жареных экзоскелетов, гадал, был ли среди них Джон.       В первой фазе боя валдеры потеряли около ста человек из девятиста, из них двадцать воздушных пехотинцев — ценнейшей части отряда! Однако им удалось продавить центральные силы противника и даже обойти их по флангам — большинство даже не подозревало, что их самих сейчас обходят, — и враг оставил холмы. Та часть царских войск, что уже была в лагере, стала отступать в лес. Имперские войска ликовали, ненависть кипела в их крови, и они продолжили наступление, даже отряд кадетов стал двигаться дальше. Перед этим Джон нашёл своего секунданта и перетащил в палатку; смешарики его добить не пытались, но по его внешности казалось, что ему, чтобы умереть, их помощь не нужна. С холмов войска Царства спустились на зеленеющую равнину, пока войска Империи выцеливали заплутавшие отряды. С холмов открылся вид на деревню Семечкино менее чем в километре — лёгкая мишень, так и напрашивающаяся на взятие. Командование оценило вражеские силы в примерно пятьсот солдат. В своём уме они уже выиграли эту битву. Поля на подступах к деревне были усеяны редкими лунками от взрывов глубиной от половины до одного метра — артиллеристы оценивали расстояние.       Джон всё это время искал медика для раненного напарника. Когда собрались все кадеты, он задал вопрос скарабеям Сандру и Скребу, заряжая пистолет: — Вы с нами? Второй раз спрашивать не буду, — напуганные жуки, не раздумывая, кивнули, и Джон обратился к остальным: — Отсидимся здесь, пока наши всё не зачистят. Кого ранили?       Тишина. Муравей осмотрел отряд ещё раз и повёл их таскать снаряды для гаубицы.       Ещё с холмов было видно, насколько далеко простиралась деревня: находилась в долине между тисков, в роли которых выступали возвышенности, и дома в Семечкино тянулись до самого конца этих двух маленьких горных цепей, в конце которой обе объединялись, образуя форму наподобие подковы, и внутри этой «подковы» находилось озеро. На более чем три километра простирались деревянные, кирпичные, бетонные здания с одним, двумя и изредка тремя этажами; в воздух поднимался дымок небольшого металлообрабатывающего завода возле речки. Вражеские отряды рассеивались по деревне и округе, делая ещё более трудным оценку их реальных размеров. Перед тем как переходить в штурм, артиллерия Лесной Империи дала выстрелы, чтобы пристреляться. Не промахнулись, зато вместо войск задели живые дома, в одном из которых были не успевшие эвакуироваться гражданские. Прилетевшие снаряды подавал Лунтик, и, когда он услышал их приземление, у него чуть не порвалось сердце. Ещё пара залпов, но уже прицельных — смешарики рассеялись окончательно. Пехота валдеров стала медленно зачищать улицы, проверяя каждый дом. Кто-то уже начал набивать карманы тем, что не успели унести бежавшие жители. Командовавший генерал-майор приказал вспомогательной роте, в которую входил отряд Джона, двигаться к деревне. «Чёртов старик сошёл с ума», — помотал головой Джон Якорь и повёл кадетов за остальными.       Отряд вместе с рядами рекрутов запрягли таскать ящики с боеприпасами и амуницией, девушкам же облегчили работу и выдали для переноса аптечки. Переходя зелёное поле между холмами и деревней, Лапочка откашливалась, когда вдыхала воздух возле кратеров от артиллерийских снарядов, переполненный запахом взрывов — это ядрёная помесь из запаха пороха, жжёной травы и грунта. «В любой момент этакая лунка может стать моей могилой», — не покидали её мысли. Лунтик шёл медленнее всех — боялся увидеть в деревне кишки жертв гаубицы, которую заряжал он. Дружок и Кузя, ранее представлявшие себя как рыцари на белых конях в гуще боя, тряслись, как грязные щенки под дождём. Пчелёнок и Мила шли рука об руку, боясь взлететь на метр и попасться на глаза врагу раньше нужного; они и не догадывались, что в этот момент оба готовили последние слова друг другу о любви. Жук-фенгодид Милена пряталась за могучими плечами Лунтика и собиралась использовать его, как живой щит, за что она не смогла простить себя весь остаток своей недолгой жизни. Скарабеи Сандр и Скреб гадали, хотят ли они после всего этого встретить Хайли или к чёрту этого психа.       Они добрались до ворот деревни. Высокий дубовый забор, в некоторых местах стоящий за наскоро выкопанными траншеями, уже имел множественные проломы и выгоревшие места. Некоторые здания тоже охватил пожар, над деревней поднимались где-то чёрные, где-то серые клубы дыма. Боевые действия, казалось, угасали в этом месте. Несмотря на это, никто не спешил входить в покинутые, тёмные здания: казалось, будто из-за каждого угла за тобой наблюдает с десяток смешариков в засаде. Ворота открыли два рядовых; даже по внешнему виду их набившихся армейских рюкзаков можно было догадаться, что они уже полны награбленного, при том из карманов у одного из пехотинцев торчало три телефона; Джон уж хотел потянуться за пистолетом, да вспомнил, что его украл скарабей. Про серого речь, а серый навстречь — Хайли перешёл узкую улицу, когда группа его заметила; первым это сделала, как ни трудно догадаться, Лапочка.

***

      Видела цель и не видела препятствий. Уже через секунду я выхватила пистолет и выстрелила два раза — оба промах. Он убежал за угол, я галопом бросилась вслед за этой тварью. Резиновые сапоги были больше моего размера, отчего скорость была невелика, тем более я каждую секунду застревала в слякоти после дождя — такая огромная деревня, а идиоты-руководители даже асфальтированную дорогу выложить не могут. Несмотря на всё, я бежала. «Лапочка, стой мать твою! В строй, обратно!» — я услышала, что Джон наспех бросил ящик, который нёс, на пол, и побежал вслед за мной; последние слова, как позже я поняла, были адресованы не только мне. Я зашла за угол, и мне показалось, будто я увидела отблеск кадетской формы за следующим поворотом. Это была самая что ни на есть тёмная подворотня со всеми вытекающими: мусорка, ржавая бочка с горящими внутри ветками — бывшее пристанище бомжей, среди которых треть эвакуирована, две трети — мертвы; жилые дома разделяло всего три метра — расстояние между стенами этого фатального «коридора». Я добежала до его края, заглянула за стены зданий, не нашла Хайли и, выдохнувшись, опёрлась о стену. Она, как и соседние стены, не была цельной, ведь в них предварительно попали снаряды гаубицы, а учитывая направление выстрела, не удивлюсь, если из этой гаубицы стрелял Лунтик. Начинали вновь свистеть пули и греметь первые выстрелы тяжёлой артиллерии. Меня догнали сержант и Пчелёнок, которому не досталось мешающего бегу груза, а когда Джон приказал остальным оставаться на месте, проигнорировал его. Как бы я была рада, если бы на его месте был Дружок! «Это что такое? В строй, быстро, и ты, Тёма, тоже!» — приказал сержант.       Через секунду прогремело два выстрела, после которых Джон Якорь закричал и согнулся пополам. Стало ясно: из раскола в стене на Тёму накинулся Хайли и выхватил из его кобуры пистолет. Пчелёнок схватил его за руки, и следующие выстрелы попали либо в воздух, либо в землю. Я, дура последняя, вместо того чтобы прицелиться и застрелить ублюдка, бросилась на него, чтобы помочь Пчелёнку отобрать пистолет; я была глупа и неопытна, но важнее всего — я испугалась за Тёму, испугалась, что попаду в него, если стрельну. Я вдарила этой твари в рожу — до сих пор вспоминаю с наслаждением этот момент. Жук понял, что от двоих он пистолет не упрячет, и выкинул его куда-то в небеса через себя, лишь чтобы вдарить со всей мощи Пчелёнку по голове и броситься на меня. От столкновения я упала на землю и поняла, что он вот-вот отберёт пушку, поэтому воспользовалась его же тактикой и выкинула её к чёртовой матери, да так, что пушка долетела до другого конца подворотни. Здоровяк нависал надо мной и пинал меня в живот. Я опять вспомнила ту сраную ночь. Его мерзкое прикосновение. Его платок.       Я заорала.       Мой крик разнёсся по всей деревне, как крик банши. Я перекричала вопли раненого сержанта, я перекричала гул наступающих танков — я перекричала всех. У Пчелёнка чуть не лопнули барабанные перепонки. Клянусь, на другом конце деревни и даже за горной цепью его было слышно. Он был так протяжен, и высок, что под конец напоминал взлёт самолёта. В этом крике отразилась вся ненависть, что имелась во мне до этого момента, и даже та, что я испытывала после: к Хайли, к Кеше, к правительствам всех стран мира, к демонам и в частности к… А вот это мы оставим на потом.       Придя в себя, Тёма набросился на Хайли с булыжником в левой руке и зарядил им сначала по спине жука, который прикрывал рюкзак, а затем по его пустой башке. Пошла кровь, скарабею было плевать (действительно, чего тебе терять, когда мозга нету). Всего через секунду он с разворота опрокинул Пчелёнка животом на землю, схватил его левую руку и принялся закручивать её. Крики Тёмы были громки, хоть и не так, как мой Крик Банши, зато отлично сообщили мне, что пора быстрее подниматься с земли. Не прошло и пяти секунд, как я услышала хруст.       Я взяла его заточку и воткнула.       Через миллисекунду я пришла в себя и заметала: взяла я заточку с его пояса, а попала в спину, в самое тонкое место, похожее на сечение, разделяющее два крыла. Я высунула и вонзила ещё раз. Теперь не так глубоко, экзоскелет был прочен в этом месте. Это было одно из самых приятных мгновений в моей жизни. Он развернулся и рывком протащил меня до стены дома и ударил головой об стену, а после стал бить ногой в грудь с такой силой, что чуть не сломал мне рёбра. Через пару секунд он не выдержал и рухнул от боли на колени, а потом ничком. Я хотела встать и запинать его до смерти, но не нашла в себе сил. Пришли остальные.       Увидев сломанную руку Пчелёнка, Мила заохала, а после помогла встать и стала осматривать его рану. Дружок с Геной бросились ко мне и подняли с земли, после того как дали Хайли по заслуженному пинку в морду. Пули стали свистеть ещё чаще. На горизонте появлялось всё больше смешариков в сопровождении танков. Я была в ярости: если Хайли и попадёт в плен, что и произошло, то его и накормят, и, может быть, даже лекаря найдут, подросток как-никак. Хотела попросить остальных добить его, да не смогла.

***

      Джон потерял сознание. «Лунтик… Помоги! Прошу! — слезливо умолял Хайли, — Мне больно!» Лунная пчела застыла на месте. Он подошёл к сержанту и, стараясь не тронуть его за рану, взял на руки. Исполинская сила его больших рук позволила нести его, не напрягаясь. Остальные уже ушли из «коридора» подворотни, и лишь они трое оставались здесь, будто вдали от времени, вдали от гремевшей вновь битвы: основные силы смешариков выходили из-за горных склонов и окружали деревню, формируя фронт из войск, по форме с высоты птичьего полёта напоминающий подкову. «Я умру! Не оставляй меня! Пожалуйста!» — более жалко в своей жизни Хайли ещё не выглядел. Лунтик и не обернулся, продолжал идти.       Хайли долго не мог подняться. Нарыл у себя в рюкзаке два-три бинта и попытался ими перевязать колотые раны. Руки отказывались гнуться, чтобы это сделать. Куски бинта прилипали к тёмной крови на ранах, отчего перевязывать их становилось ещё труднее. Внутрь попало много грязи. Его это уже не волновало. Когда приближались смешарики, он встал и поднял руки.       Они двинулись обратно, где побросали все свои ящики. Там оставались растерявшиеся жуки, а именно Милена, Скреб и Сандр; последние двое никак не могли найти место, куда поставить свои ящики, попеременно спрашивая, что делать, друг у друга и у Милены. Помимо них, там же оставался капитан их роты, муравей. Звали его Иван. Он не встретил их, был занят тем, что криками и пинками старался вернуть дисциплину в ряды новобранцев. Кадеты закричали, прося помощи. — Вам чего? — Джон ранен! — ответил запыхавшийся Лунтик.       Посмотрев на сержанта так же безразлично, как и на кадетов, он достал трубку изо рта, сплюнул и махнул рукой, требуя следовать за собой. Кадетов вместе с рекрутами он повёл прочь из деревни, к воротам. Всё больше зданий охватывал пожар, воздух наполнялся дымом, всё меньше солдат мыслило разумно. Палящее солнце высунулось из-за облаков и только помогало огню пожирать остатки населённого пункта. Здания целиком рушились под градом артиллерийских снарядов, летевших как со стороны далёких холмов с юга, где засели валдеры, так и с севера, откуда палили смешарики. Рота под командованием капитана двинулась к воротам деревни, надеясь отступить обратно к холмам. Тем временем по краям, с запада и с востока, смешарская пехота уже приступала к штурму почти занятой южной части деревни. Валдеры засели в удобных для обороны позициях в зданиях, но смешарики лучше знали местность и пользовались численным преимуществом, к тому же пробивать ворота начинали танковые отряды, среди первых из них было два лёгких и три средних танка. Гул их гусениц постепенно доходил и до отряда. Вскоре к отступлению из деревни присоединились десятки муравьёв, пчелиные отряды взмыли в воздух и на всех порах полетели к холмам. Возле главных ворот на несколько секунд образовалась давка.       Один артиллерийский снаряд прилетел в эту толпу. Солдаты упали на землю, на несколько метров вверх взлетели муравьиные кишки, куски одежды и оружия, головы, конечности, и если вскинуть в толпе выживших голову, казалось, будто её накрывал оранжево-красный купол. Дым стал рассеиваться, и Скреб, брат Хайли, никак не мог найти рядом с собой Сандра, пока не увидел дымящийся ботинок с куском ноги своего уже бывшего друга. Кузя, которого и так не замечали при давке, чуть не задохнулся под горой как мертвых, так и живых солдат, и в том, что он вылез из кучи, он во много обязан Лунтику. А ему, для того чтобы помочь кузнечику, в свою очередь пришлось на время оставить на земле важный груз — раненого Джона, который и не собирался приходить в сознание. Пчелёнок был дальше от взрыва, и, более того, его сопровождали Милена и Мила. Выбравшись из-под завала из трупов, внутренностей и упавших муравьёв, Генка не обнаружил мизинца, безымянного и среднего пальцев на левой руке, а верхнюю левую часть спины терзала невыносимая боль; он не слышал своего крика. Как и не слышали все рядом стоящие; глухота была мёртвая первые двадцать секунд, некоторым для полного возвращения слуха понадобился час, некоторым два, некоторым до конца жизни так и не излечили потерю слуха. До самой ночи из носа Лапочки не выветривался уже знакомый запах смерти — запах пороха и жжёной травы. Множество кровавых следов на лицах кадетов теперь напоминали окрас коренных американцев. Дружок быстро нашёл брата. Ужаснувшись его видом, он взял Гену в охапку и потащил за остальными, хотя тот мог ходить; Дружок задел его за раненое левое плечо, и Гена закричал ещё громче прежнего, но брат этого не слышал, и Гена грубо оттолкнул его. Баротравма мучила их разными способами: голова от боли будто пухла, глаза окрасились в такой же цвет, что и земля под горой кучей трупов, каждый глоток воздуха отдавался либо тупой болью, либо кровью или пеной изо рта, некоторых тошнило, а некоторых даже вырывало. Так и произошло с Лунтиком, после он долго не мог подняться с колен. Кузя подал ему руку, обрызгал флягой лицо и помог поднять с земли Джона.       Перебежать поле между деревней и холмами оказалось самой сложной задачей. Лапочка больше не дружила с координацией, за всю «пробежку» она упала пять раз. После пятого падения она подвернула ногу. Милена попыталась донести её на своих плечах. Кошка валилась на землю. Их скорость упала вдвое. Всё поле продолжали усеивать новые кратеры, но таких крупных «уловов», как у ворот деревни, больше не было: попадались по одному-два солдата, некоторым везло уйти живым всего лишь без руки или даже пары пальцев. Рота Ивана добрались до лагеря одной из первых. Скреб, когда добежал до первого попавшегося спального мешка, рухнул на него без чувств и лежал без сознания минут десять; единственное, что он теперь помнил — больше нет ни брата, ни близкого друга. Милена дотащила Лапочку до палатки и положила: «Отдохни пару минут. Гене сейчас хуже». Кошка распласталась по земле и слезящимися глазами смотрела на небо, стараясь забыть о запахе смерти у себя в носу. Она перевернулась набок, чтобы не захлебнуться в собственной слюне. Тем временем Милена быстро нашла остальных членов отряда, которые были озабочены помощью пострадавшим. — Господи, Гена! Что у него с плечом?! — завопила Милена.       Она увидела на Гене Барбоскине мясо, с которого слезла обгоревшая кожа и шерсть, и в одном месте даже мельком был виден позвоночник. Он не мог говорить, лишь издавал нечленораздельные звуки, вопил, стонал и, откашливаясь, тяжело дышал. Мила рылась в аптечке: — Антисептик надо, без спирта!       Милена нашла нужный антисептик и стала обрызгивать им рану. Гена трясся. — Потерпи, Ген, ещё чуть-чуть! Мы убежали, всё хорошо! Воды хочешь? — тщетно надеялся на ответ Дружок.       После обработки Мила обмотала раненую часть спины и плеча повязкой с такой аккуратностью, словно вязала куколку. Жучиха ей помогала, хотя и не всегда так, как Мила хотела. — Милена, не трожь ему одежду! Она вся в крови! Не видишь? Замотай ему пальцы лучше!       Следующим на очереди был Пчелёнок. Мила задрала его рукав, чтобы найти кровотечение на сломанной левой руке. — Больно же! — вскрикнул Пчелёнок.       Не найдя кровотечение, она согнула конечность в локте под прямым углом, взяла бинты и медленными, методичными движениями зафиксировала сломанную, сделав косынку, которая огибает шею и поддерживает руку снизу. «Извини. Я всё сделала» — сказала она и приободрила Тёму, оставив поцелуй на правой щеке. Осталось самое сложное — сержант. Глаза у него всё ещё были закрыты. Они нашли у него как пульс, так и дыхание.

***

      Мы с Кузей отправились просить помощи у Ивана. Тот нас встретил безразличным: — Что вы с ним таскаетесь? Он труп. — Медика, срочно! — не слушая капитана, закричал Кузя. — Джона можно спасти! Он дышит! — Медика, прошу! — старался перекричать его я.       Нехотя капитан окликнул медбрата из другого отряда. Муравей с красным крестом на форме быстро осмотрел рану. Обе пули вошли сержанту в брюхо. Мы с лекарем немедленно наложили давящую повязку, убрали часть вытекшей крови и начали обрабатывать рану обезболивающими. Когда с первой помощью закончили, на медбрата посыпались вопросы, выживет ли он. Медик поглядел в землю и попросил нас подождать. Он подозвал коллегу, после чего они стали обдумывать, куда его положить. В их планы входило, как я помню, рассечь раны, осмотреть подробнее, удалить пули, остановить кровотечение полностью и много чего ещё, что я не услышал, не понял и не запомнил. Поначалу я был рад, что медики такие отзывчивые, но потом я побледнел: раненых с поля боя вынесли немного, вот они и не были заняты.

***

      Пока кадеты сидели в лагере и следили за состоянием Джона, их солдаты продолжали повальное бегство из деревни. Ни одного танка не было уничтожено, одному всего лишь подорвали гусеницы, но через двадцать минут экстренного ремонта машина была снова на ходу. Поле между холмами и Семечкино уже напоминало ад на земле; от количества кратеров оно уже больше походило либо на взорванное минное поле, либо на дом кротов-переростков. Хотя центр деревни и был в некоторых местах охвачен пожаром, улицы ещё хотя бы имели привычный вид, в то время как юго-западная и юго-восточная полностью лежали в руинах: часть домов сгорела, часть взорвана артиллерией или другой взрывчаткой. Следы от пуль на бревенчатых стенах уцелевших домов уже казалась не следом войны, а узором, созданным безумным художником. Всё больше тёмного дыма с каждой минутой поднималось в небо над деревней. Обгоревшие чёрные доски с развалин зданий покрывали дороги на улицах и мешали лёгким танкам проезжать. Смешарские войска приступили к грабежу трупов и немногочисленных пленных.       Часть батальона, штурмовавшая деревню, отступила к основным силам в лагере, после чего рассеялась по хвойным лесам на холмах, чтобы не попасть под огненный град артиллерии, постепенно утихавший. Они оценивали потери; из девятисот солдат на поле осталось пятьдесят, а ещё под сотню было ранено, из них даже и половину не успели утащить к своим, и те либо умерли от ран, либо, что ещё хуже, попали в руки к смешарикам. Забыв про всё это, примерно через час после затишья в самое сердце деревни пальнули десятки гаубиц. Разом было убито свыше двух десятков врагов и доведён до непригодности лёгкий танк. Ранее ветер не благоприятствовал валдерам своей порывистостью и направлением в их сторону, однако теперь силы природы встала на их сторону. Рой пчёл взлетел и единым строем, словно единым организмом, понёсся по направлению ветра прямиком к деревне. Страшно было поднять глаза на небо, ибо был шанс увидеть вместо синего неба чёрно-оранжевые жилетки с ружьями. Огромная тьма теней накрыла центр деревни. Царские войска занимали позиции: большинство из них попряталось в уцелевших домах, некоторые довольствовались руинами, кто-то без надежд залёг под упавшим забором. Воздушная пехота начала расстреливать затерявшихся солдат, не нашедших себе кровлю ни в жизни, ни на войне. Ветер, хоть он и был слаб, мешал обоим сторонам, однако сложнее стрелять, очевидно, было смешарикам. Воздушная пехота годами отрабатывала методику уклонения, и на одного раненого воздушного солдата приходилось пять раненых пехотинцев. Танки ничем не помогали: их закидывали взрывчаткой, поэтому, как только стрелок садился за пулемёт на башне, либо ему сносили башку автоматной очередью, либо он нырял обратно в танк и закрывал люк. Со временем действие пчёл заходило в тупик: взрывчатка кончалась, патроны тоже, а потери не компенсировались убийствами. Ударная часть муравьиной пехоты в ярости неслась через обстрелянное поле к оставшимся защитникам деревни.       Кадеты дружно уселись возле палатки, в которой пара медиков усердно работала над спасением жизни сержанта. Нет-нет да и заглядывали внутрь, хотя врачи попросили им не мешать и даже не приближаться к палатке ближе чем на три метра. Их ожидание прервал капитан Иван с криками: — Чего стоите? Быстро к остальным, ящики в руки и пошли!       В отличие от голоса Джона, голос Ивана звучал неубедительно и временами временами противно, несмотря на все крепкие выражения, какими он подкреплял свою речь. На этот раз распределения по половому признаку не было: и девочкам, и мальчикам досталось по небольшому железному ящику. Разве лишь Пчелёнок и Гена, к которому только возвращался рассудок, остались в лагере. Третий раз рота пересекала поле, на этот раз неторопливо. В это время в деревне проходила наиболее тяжёлая для имперских войск стадия битвы: зачистка. Проверяли каждое здание, каждый уголок — потери от этого были огромные. Уличные битвы шли не так активно, зато за каждый квадратный метр здания смешарики стояли до конца.       Возле ворот деревни валдеры устроили «продовольственный склад», где принесёнными руками кадетов и новобранцев припасами пользовались воздушные солдаты, готовясь к финальному штурму. Повредить удалось только два танка, и то те были лёгкие, а к оставшимся трём присоединились ещё три. Именно боевые машины собирались стать новой целью пчелиных отрядов. Когда они атаковали конвои танков, бои на улицах деревни загорелись пуще прежнего. Обе стороны бросали всё больше солдат в мясорубку на свежем воздухе. Фронт постепенно сдвигался к югу, где как раз в это время находился отряд Джона. Кадеты оказались не в том месте и не в то время. Иначе думал Дружок. Он подобрал у одного из павших муравьёв противотанковую гранату, по форме напоминающую гриб с плоской шляпкой. Капитана не было рядом, за отрядом никто не следил. Он, сопровождаемый Кузей, побежал прямиком в гущу событий, а именно в зачищенное здание, возле которого гремели пули. Пехоты почти не осталось, по уличным дорогам прокатывался лёгкий танк, с которым отчаянно боролась воздушная пехота. Дружок Барбоскин собирался подорвать его. Он выглянул в окно; когда танк появился в зоне видимости на расстоянии десяти метров, Дружок не сразу и понял, что он уже кинул её и вместе с Кузей вернулся к остальным. Ударный механизм сработал, и после взрыва цепь левых гусениц танка порвалась. Какое-то время он ещё продолжал идти, хоть медленней. Сначала воздушная, потом обычная пехота окружила боевую машину и скоро вскрыла люк, забросав экипаж гранатами. Похожая ситуация постигла и остальные лёгкие и один средний танк, когда их конвой в ужасе убежал после первой стычки с роем пчёл и на них нашёлся собственный Дружок Барбоскин. Вражеский полк был всё ещё боеспособен, однако такие потери ради какой-то никчёмной деревушки не устраивали, и сначала артиллерия, а затем и пехота стали отступать. Рой пчёл не давал им покоя и напоследок расстрелял отстававшие отряды, за что получили трофеи в виде трёх миномётов. Несмотря на это, в остальном солдаты Кроша с минимальными потерями ушли в леса и за горы.

***

      Постепенно гордость победы слилась в позорное мародёрство, наши солдаты ободрали и мёртвых, и живых до ниток. Даже я не удержалась, укрылась от глаз друзей и стащила у трупа не только пушку с патронами, но и деньги вместе с сухпайком. Там было около трёхсот смешарских рублей, по тогдашнему курсу — двести семьдесят валдерских марок. Ещё никогда я не чувствовала себя такой свободной: бери что хочешь и откуда хочешь, никто тебе ничего не скажет. Я называю это Свободой Злого Умысла — фактор полной безнаказанности и возможности насладиться всеми благами войны, недоступными в мирное время, ведёт к большинству бесчинств и зверств. Иногда от возможности помучить пленника или обокрасть мёртвого кружится голова даже у тех, кто в мирной жизни ведёт непорочную жизнь. Такое можно встретить не только на войне: вы когда-нибудь пробовали играть не по правилам, да ещё так, чтобы это никто не заметил и не смог вас наказать? Это самая лёгкая форма Свободы Злого Умысла. Понимаю, именно она и случилось с Хайли на том пляже, когда он грабил Панди. И случилось тогда, той ночью. И эту же свободу почувствовал Кеша, когда решил развлечься в перерывах между охотой на Кота-Старшего. ЧТОБ ТЫ В АДУ ГОРЕЛ, СВОЛОЧЬ!       Эти рассуждения приходили мне в голову, когда, идя по улицам деревни, мы заметили у одной из стен повешенного Хайли. Висел он на балке полуразрушенного домика. По обе стороны от него лежали сгоревшие доски, превратившиеся в угли, чей запах смешивался с запахом горелых экзоскелетов и мяса; жжёный хитин пах гораздо слабее плоти и слабо отдавал кислинкой, а мясо смешариков по запаху не отличалось от любого другого. Скреб с бледным донельзя лицом заныл, как потерявшийся ребёнок, и бросился к ногам брата. Как было принято у смешариков, казнённым вырывали горло и выкалывали глаза, и да, они повторяют мой способ убийства Кеши. Милена и Мила отвернулись, из девочек только я смотрела на труп. Кузя и Дружок побежали осматривать его поближе. Лунтик прикрыл в ужасе рот. — Я мог его спасти — сказал тогда Лунтик. — Я мог дать сержанта другим. И унести его.       Скреб изливался перед ребятами: «Он не был хорошим соладтом. И другом. И человеком. Но он был хорошим братом». Тогда я впервые задумалась, почему человечности, гуманности, то есть похожести на людей, приписывают качества вроде милосердия, цивилизованности и правильности. Мы ведь все здесь либо звери, либо насекомые. И что, мы не милосердны? Не цивилизованы? Не способны прощать врага? Не испытываем раскаяния за грехи? Да, бывают выродки вроде Хайли и Кеши, но попробуйте сказать мне, что среди людей не бывает таких, и я тут же вас ударю. Я глянула на Лунтика ещё раз. Думала, что расплачется. Он снял флягу с пояса и отпил, после помыл холодной водою лицо. Я ещё раз взглянула на труп Хайли, лежавшего под яркими лучами солнца в зените, ухмыльнулась и, смакуя несогласие Лунтика, сказала: — Он заслужил.