Холодная Межмультиковая Война

      Принц Столас обходил поле боя, оценивая количество потерянных бойцов. День был прохладным, что вдвойне на себе ощущали демоны, отчего на мертвецах не оставалось ни одной куртки. Небо покрыто серой пеленой. В воздухе до боя стоял аромат благоухавших цветов некогда цветущей поляны, теперь же атмосферу заполняло зловоние трупов, сладкое и в то же время побуждающее рвотные рефлексы, а вместе с ним и запах помеси жжёной земли и пороха, прозванный Лапочкой «запахом смерти». Сама база представляла из себя старый форт шестиугольной формы с неглубоким, давно засыпанным водяным рвом, окружённый кирпичными стенами высотой в шесть метров. Стены часто реставрировались снаружи, однако внутри можно было легко найти пробоины, поросшие лозой сырые участки и целые пласты вязкой паутины. Демоны обчищали здания военной базы, грабили и пожирали трупы, устраивали попойки, играли в карты, дрались, удовлетворяли себя пленными женщинами, — не делали ничего необычного для солдат в чужой стране. Среди пленников помимо простых людей было множество экзотичных магических существ, особенно востребованными у хеллеров стали выловленные по пути к форту дриады, хранительницы леса, — красавицы с вытянутыми, острыми ушами, говорящие на непонятном языке. Крупная солдатская столовая спустя несколько минут после захода туда хеллеров из самого ухоженного места на базе превратилась в помойку: пролитые супы смешивались с лужами пива, обломки и крошки хлеба валялись между столами, помимо гогота постоянно звучали отрыжки, пьяные выкрики, стуки по столу и противный, громкий, протяжный смех, привычный для алкоголиков. Не прошло и десяти минут, как Блиц выбежал из столовой, ибо в порыве гнева набросился на грешника, который в пьяном угаре назвал его биомусором, и выколол ему вилкой глаз. На улице его встретил Демон-Сова, при виде которого погнавшиеся за бесом вернулись обратно в столовую. — Поменьше бы вёл себя, как ребёнок. Обо мне за спинами много всякого говорят каждый раз, когда опять тебя прикрываю, — уверенно выдал Столас.       В ответ бес скорчил рожу и стал оттирать свой длинный чёрный костюм от ошмётков еды и крови. Столас направился к главному, стоящему в самом отдалённом и наиболее защищённом уголке форта зданию — магической тюрьме. Между стенами тюрьмы и базы сидел Аластор с блокнотом и ручкой в руках. Под мышкой его левой руки принц заметил нечто румяное, тихо пищащее. Аластор легко погладил создание по голове, и тогда Столас увидел, что это был гном, вернее, ребёнок гнома. На нём была причудливая зелёная кофта с множеством бубенцов на рукавах и воротнике и красный колпачок. Радио-Демон взглянул на принца, затем продолжил с одержимостью писать в блокноте, поглаживая голову гнома и затыкая ему рот пальцами, когда тот пищал. К ним подошёл и Блиц. — Есть сигарета?       Аластор хохотнул и взял с пояса гладкий глянцевый футляр, в котором держал десять сигарет, каждая из них длиной в пятнадцать сантиметров. Блиц потянулся за ней, однако демон отвёл от него руку и потёр большой палец о указательный. Блиц даже не стал копаться в карманах, вместо этого сказал: «Сволочь», — и потопал прочь по грязной земле. Аластор пошёл бы за ним, не будь рядом Демона-Совы. — Что пишешь? Просчитываешь, как наёмникам платить будем?       Он поднял на Столаса глаза, замедлил тем записи и сказал: — Я за это не брался. И не буду, пока никто не жалуется. Взбунтуются — сам знаешь, как с ними разбираться. — Так и без армии недолго остаться. Видел колонну пленников у ворот? У нас их скоро будет больше, чем солдат. — По-твоему, это плохо? Два и более пленника на одного солдата можно считать нормой, если те не могут дать отпор, — рассуждал Аластор, игриво облапливая гнома пальцами. — А ведь многие из них одноразовые, особенно дети.       Столас вздохнул и отвёл взгляд в небо. Радио-демон молчал. Гном продолжал дрыгаться под рукой демона, и в один момент чуть не выбил у Аластора блокнот из рук. Это его довело, хотя на выражении его лица, вернее, его улыбки это никак не отразилось. Он схватил гнома в охапку и потащился на склад, откуда стали выметаться кутившие демоны. Вскоре, как и сказал принц, погода испортилась совсем: небо сгущалось, вдалеке слышался гром. Движение в лагере хеллеров постепенно затихало, всё меньше демонов можно было увидеть на улице, и меньше всего их было, когда пошёл ливень. Издалека полуразрушенный форт с чернеющим горизонтом из облаков под дождём и громом выглядел, как цитадель зла, ждущая достойного противника в виде принца на белом коне. Миллионы капель забарабанили по стенам. Столас бродил по вязкой земле, застревая в лужах грязи, когда за руку его схватил Аластор в длинной чёрной куртке с капюшоном и повёл к тюрьме. — Поздно Блица искать, — сказал Радио-Демон, — есть дела и поважнее. Я прогнал всех лишних отсюда.       Аластор с предвкушением воткнул в железную дверь ворот ключ и повернул, после чего двое владык вошли во двор тюрьмы, минуя шлагбаум. В нескольких километрах ударила молния, через пару секунд разящий звук грома заставил Столаса встрепенуться. Над трупами перебитых охранников под дождём возвышались железобетонные светло-коричневые стены трёхэтажной тюрьмы с просвечивающими через стекло решётками на окнах. Поднявшись по скользким ступенькам, Радио-Демон открыл стальную дверь саллипорта, после чего оба владыки попали в узкий проход с металлоискателями и турникетом, который эти два гиганта с легкостью перешагнули. Аластор скинул с себя мокрую куртку и обнажил свой багряный костюм, которого не задел дождь от слова совсем. В здании никого не было. В конце коридора была развилка: слева находилась камера для встречи заключенных с дорогими им людьми (если таковые вообще были у местных обитателей), путь справа вёл в место, раньше считавшееся оружейной, пока хеллеры всё оттуда не растащили, а прямо впереди находился путь к камерам. Туда Аластор и повёл Демона-Сову. Слева и справа вдоль длинного, широкого коридора, так называемого «бродвея», были расположены десятки камер, в каждой по одному-два человека разной степени физической крепкости и уродства. Люди эти даже не имели единую форму, и единственное, что объединяло их одежду между собой — поношенность, изорванность и грязь. Бродвей освещали квадратные люминесцентные светильники. Плитка и потолок блока камер были исключительно серые, а всё остальное, включая решётки и идущие вверх трубы, — бежевое, и на фоне этого отчётливо выделялась яркая алая полоса краски на выступающей части пола второго этажа, будто вечерний красный горизонт. — Блок камер A, добро пожаловать. Сборище грабителей банков, террористов, государственных преступников, рецидивистов, беглецов из тюрем, — он выдержал паузу, прислушиваясь к гулу толпы, — одним словом, самых безобидных здесь сидящих.       Заключённые прильнули к решеткам и смотрели на прибывших, слово на мессию. Слева и справа доносились тысячи просьб, которые скоро слились в один коллективный крик, словно в хоре: «ВЫ-ПУС-ТИ-ТЕ! ВЫ-ПУС-ТИ-ТЕ! ВЫ-ПУС-ТИ-ТЕ!» Столас смотрел из стороны в сторону, пока Радио-Демон наблюдал за его реакцией. Кто-то из заключённых дотянулся до красного плаща Столаса и потянул к себе. Не успел принц вскрикнуть, как Аластор застрелил наглеца. Заключённые стали кричать ещё громче, только теперь вместе с оскорблениями в Радио-Демона и Демона-Сову летели вилки, ложки, хлебный мякиш, плевки. Демон-Сова ускорил шаг, Радио-Демон продолжал идти в спокойном темпе. Какой-то псих прижался к железным прутьям, снял штаны и помочился, попав струей по ногам Столаса. Он не успел отойти, и Аластор протянул руки к нему в камеру, схватил его за голову и просунул её между прутьев, после чего со всей силы стал тянуть на себя. Его сокамерник попытался оттянуть его назад, пока Аластор не помог лысой голове психа выбраться на свободу, оставив обезглавленное туловище в камере. — Нравится, Ваше Высочество? — спросил Аластор, хохоча.       Столас убежал в конец коридора. Аластор неторопливо догнал его, сжимая безволосую голову арестанта в руках. Эта часть холла, в которой на голых серых стенах было ни краски, ни обоев, вела на кухню и прачечную, а также представляла собой и лестничную площадку: слева сырые, плохо освещенные ступеньки вели в подвальную часть здания, а справа — на второй и третий этаж. Аластор услышал сверху шаги и побежал вверх по лестнице, увлекая за собой принца. Этаж представлял из себя ранее ухоженный, но теперь разгромленный холл с белоснежными стенами, состоящий из одних офисных кабинетов. На полу клочьями лежали бумаги, мусорные баки перевернуты, у стен сквозные дыры от пуль. Справа по коридору стояла шайка из трёх демонов. Аластор тут же достал пистолет и расстрелял троицу. Выжил только один бес, к которому Радио-Демон тут же подбежал. Пуля угодила ему в грудь, отчего он согнулся и еле стоял на ногах. Аластор отобрал у него оружие, взял его за горло и поднял длинное, почти треугольное лицо беса на себя. — Кажется, ты кое-что забыл, дружок: ни одного хеллера не должно быть в тюрьме. Что вы тут делали, ключи искали? Они все у меня, — Аластор вытащил из кармана костюма длиннющую связку ключей от камер на верёвке, похожую на гирлянду; по объёму в этот карман еле уместилась бы и треть всей длины одной только веревки без ключей. — Нахер нам ключи? Деньги искали! Деньги… — Деньги? Хорошо. — Радио-демон повернул беса лицом к принцу, смотрящего на них с разинутым ртом — Какое наказание он заслуживает? — Ты что тут устраиваешь? Отпусти его. — Отпустить? Пара придурков уже баловалась с ключами, а потом я удивлялся, откуда у нас в отрядах пополнение в виде зеков. Он слышал приказ не входить сюда? Слышал. Послушался? Нет. Армия ослабнет, если в ней станет на одного меньше? — Мне насрать на армию. Просто отпусти его. — Какой ты милосердный. Я отпущу его. Но я хочу быть уверен, что он усвоил урок.       Радио-Демон материализовал у себя в руке маленькую деревянную палочку. Он снял с беса очки, поднёс палочку к лицу и придавил к его левой щеке. Конец палки нацелил ему на глаз, после чего резко вонзил. Палка вошла прямо в зрачок и разорвала глазное яблоко. Столас закрыл от визгов уши. Чтобы не убить демона, Аластор остановился, когда почувствовал, что вот-вот заденет мозг, после чего развернулся и направился к лестнице со словами: «Свободен». Он повёл Столаса вниз по лестнице, в подвал, спросив: — Тебя что-то не устраивает? Ты же сам в своей первой речи говорил, что убьёшь любого несогласного. Не вижу большой разницы между убийством и моей воспитательной работой.       У принца скрипели зубы. Он не ответил ничего. Владыки спустились сначала до первого этажа, а дальше в подвал, уходящий на семь метр пол землю. Пред ними была стальная дверь, над которой черными буквами по красному фону было написано: «КРАЙНИЙ УРОВЕНЬ ОПАСНОСТИ. ВХОД ТОЛЬКО ДОВЕРЕННЫМ ЧЛЕНАМ ПЕРСОНАЛА». — Самая сочная часть Тапкинской тюрьмы. Здесь собрались самые мерзкие людишки и существа со всей Республики: и темные маги, и хтонические чудища, и сектанты. У нас, в Аду, им было бы самое место. — Зачем ты вообще привёл меня сюда? — Можешь считать это за дружескую беседу в контактном зоопарке.       Радио-Демон подобрал ключ к двери и вошёл. Длиннющий серый коридор, в конце которого была развилка, ведущая направо и налево. Освещение было хуже, чем в остальной части коридора. Медленными шагами они двинулись к первой камере. — Милосердие есть штука непростая, и лишний раз применять его губительно. Есть разница между тем, чтобы не выколоть глаз одному недоноску и между тем, чтобы подсобить кому-нибудь в начинании бизнеса и потом получать от него щедрые подарки всю жизнь. — Ты сейчас говоришь не о милосердии, Аластор.       Радио-Демон расхохотался. — Помилуй, Столас, убьёшь так! Я, в отличие от тебя, не родился в Аду, но лучше тебя знаю, что у тебя на родине называют милосердием. Ты, святоша, говоришь, что милосердие — это про бескорыстие? То, что понапридумывали Бог с церковью, может сойти за милосердие только в мире людей. И то они сами не понимают, о чём говорят. Например, верующий, который делает добро, чтобы не попасть в Ад, не милосерден, потому что делает добро себе в пользу. Так если церкви столь важна бескорыстность, почему же атеист, делающий добро и по глупости не требующий ничего взамен, попадёт в Ад вместе с предыдущим пациентом?       Столас отвлёкся от разговора на камеру с четырьмя преступниками. Внутри не было даже унитаза, только по грязной миске возле каждого сидящего. Сами они выглядели не лучше своей камеры: длинноволосые, худощавые, в одних грязных трусах, с поникшими головами. Все были скованы наручниками с зелёными камнями. — Знаю этих. Клан Ишо, вернее, его остатки, — говорил Аластор, открывая камеру. — Это была даже не секта, а просто сборище нашедших друг друга маньяков. Десятилетиями отлавливали женщин, насиловали, а затем жрали их детей. Шпарили тёмной магией так, что от одного взмаха палочкой взрыв был, как от пары килограмм тротила, ещё и огнестрела имели, как у сраного полицейского участка. Когда их всех поотлавливали, весь клан, кроме этих троих, убил себя, лишь бы не попасть сюда. Теперь их поят раз в три дня, а кормят и вовсе раз в неделю.       Внутри камеры ужасно воняло помесью дерьма и мочи. Со своим ростом в более чем два метра Столас и Аластор еле влезали в камеру и нередко бились о потолок головой. Подойдя к одному из заключённых, Аластор перерезал ему горло ножом. Он даже не сопротивлялся и мучался недолго, а его товарищи и головой не двинули. Радио-Демон посмотрел на зелёный камень на его наручниках. Он ярко блестел и чёткое отражал его лицо, вместе с этим был абсолютно непрозрачен. — Знаешь, что это за красивость? Лангурит. От латинского «Languor» — слабость. Добывается в некоторых мышкинских и зистлских горных цепях, химики до сих пор не могут определить, какой у него состав. При контакте лишает существо магических способностей. У эльфийской гвардии короля Чертополоха сплошь и рядом лангуритовые пули, лангуритовые ножи с шашками, даже пытались броню сделать, но не задалось. — Выходит, лангуритовые пули могут грохнуть нас обоих, как ангельское оружие? — в глазах Столаса горело любопытство. — Да ты туповат, Ваше Высочество. Будь так, на нас бы нашли нужную пулю в первый же день. Но нет, сколько бы в тебя не всадили этого лангурита, если ты живучий сукин сын, убить тебя он не сможет. Он лишает тебя колдовства — если изволишь, называй это безмолвием, но не лишает всех магических способностей как таковых. Владыкам вроде тебя и меня магия родна на природном уровне, она даёт нам бессмертие, как смертным адреналин придаёт силы, и такую магию легко пробить сможет одно только ангельское оружие. Мощная магия тоже пробьёт эту защиту. В теории, даже существо с такой защитой можно убить обычным оружием, но никто ещё не проверял; хотя для этого, думаю, придётся использовать несколько ядерных боеголовок. И тебе стоило бы это всё знать. Вместо того чтобы каждый день трахаться с Блицом, мог бы почитать современные исследования про лангурит или пару маго-философских трактатов. Уверен, даже у тебя в книжке найдётся что-нибудь про термины пассивной и активной магии. — Одним словом, лучше просто всегда таскать с собой огнестрел на случай, если поймаешь лангуритовую пулю. — Верно. Один раз словил такую — ощущения не из приятных, будто из тебя выкачали всю жидкость. Потом пулю пальцем пришлось выковыривать за ограждениями.       Радио-Демон положил лангуритовые наручники себе в карман. Они вышли из камеры, оставив двух оставшихся убийц завидовать судьбе своего мёртвого товарища. Два демона шли дальше по коридору, рассматривая заключённых. — Не знаю, сможет ли лангурит лишить того же Энджела Даста его регенерации, но ставлю свою задницу, что да. И не знаю, чем этот придурок занимался при жизни, зато для грешника сил у него полно. — Разве от количества грехов при жизни зависит сила в Аду? — Сам Бог, видимо, не знает. Думаю, да. Как-то в старшей школе отвела меня мама разок в одинокую горную церковь, где даже попы редко бывают. Была там святыня в ямке в земле. Вся обставлена иконами, приходи да молись и исповедуйся. На следующий день я пришёл один и кончил на портрет Иисуса.       Красные глаза Демона-Совы чуть не стали такими же круглыми, как зрачки настоящей совы. — Библия говорит, что это «лечится», если сожалеть о случившемся и испытывать раскаяние. О чём тут можно сожалеть, если мне было весело? Единственное, о чём я жалею, это то, что в мои времена камеры были недоступными и дерьмовыми. А то я бы это ещё и заснял. — Так сожаление и раскаяние — разные вещи, разве нет? — Я ждал этих слов от тебя. Никогда не понимал, что за вещь это ваше раскаяние. Сожалею ли я о чём-нибудь? Да. Я сожалею, что потратил время на лекции по астрономии в студенческие годы. Раскаиваюсь ли я в чём-то? Нет, я не могу делать то, чего не понимаю. — Однажды я нагрубил Блицу и назвал его тупым уёбком, — перебил его Столас. — Потом меня замучила совесть, и я извинился перед ним. Может быть, это раскаяние? — То-есть, по-твоему, Бог посчитал бы меня праведным, если бы я слишком сильно хлестанул осла, а потом, не желая остаться без рабочей силы, залечил ему рану, чтобы он не сдох от инфекции? — Ещё одно такое сравнение, и я оторву тебе голову.       Аластор посмеялся. Двоица отвлеклась на громкий звук, похожий на гудение. Он исходил из левой части коридора. Подойдя ближе к источнику звука, они обнаружили, что стену сменяло стекло, за которым открывался вид на огромный зал, пол которого был ниже коридора метров на пять. В его центре находился вольер с водой, похожий на бассейн, площадью примерно две сотки с бетонным фундаментом, ограждённый железной клеткой. Рядом со стеклом была железная дверь и настенные экраны, транслирующие картину с камер. В вольере на поверхности плавал гигантский рот с зубами, окружённый щупальцами с тёмной пластинчатой кожей. Можно было заметить небольшие светящиеся жёлтые глаза твари. Иногда она раскрывала рот в полной мере, издавая громкий низкочастотный гул. В зале находилось множество цистерн с водой и контейнеров с пищей. Потолок мог открываться, для того чтобы из продовольственного склада базы при помощи крана в эту «яму» опускать те же контейнеры. — Харибда. Точнее, её детёныш, а то она была бы раза в два больше. Любимая игрушка для учёных. Её вид водился в Белуанском озере на самом севере Мышкинской республики минимум тысячу лет. Жизненный цикл прост: мамочка обжирается, откладывает яйца, после родов умирает от голода. Детки, вылупившись через пару месяцев, сначала съедают труп матери, потом друг друга, затем выживший харибдёнок питается тем, что в озере успело народиться после маминого обжорства. На поимку и уход за яйцом этого чуда-юда ушло несколько миллиардов мышкинских рублей. А знаешь, что стоит столько же? Небоскрёб в Мышкине. Полагаю, после того как мы перебили весь персонал, за ней никто ухаживать не будет. Так что кому-то явно придётся потратить ещё пару миллиардов. Спустишься, чтоб посмотреть поближе?       Столас помахал головой. Они продолжили путь в конец коридора и больше не встречали столь же интересных персон за решётками. Единственный, кто их заинтересовал — тёмный олень с плоскими, прямыми рогами, ноги которого были стреножены толстой стальной проволокой с лангуритом. Как сказал Аластор, от молний из-под копыт этого зверя погибло по меньшей мере пятьдесят мышкинцев, а за его рога браконьеры были готовы отдавать миллионы. Все остальные заключённые представляли собой разного рода тощих и измученных тёмных магов или сектантов, кто-то было посильнее, кто-то послабее, однако чудо-порода на их оковах и наручниках приравнивала всех этих людей и нелюдей друг к другу. — Тогда ты извинился перед Блицем, потому что не хотел увидеть себя в его чёрном списке. Значит, это было сожаление, а не раскаяние. Сожаление о совершённой ошибке, способной навредить тебе самому. — Не в этом дело. Вернее, не только в этом. Я извинился, потому что мне было стыдно перед Блицем. Говорю же, совесть замучила. — Нет-нет-нет. Тебя замучил страх потерять хахаля. Ты сам хоть знаешь, что такое совесть?       Повисла тишина. Столас, поначалу заикаясь, ответил: — Голос у тебя в голове, который говорит, что правильно и неправильно. И потерять я Блица не смогу никак. Ему ведь, в конце концов, для работы нужна моя книга, чтобы попасть в мир людей. Я извинился просто так. Чтобы Блицу больно не было. — В чём-то ты и прав, хахаля ты не потеряешь, зато потеряешь любовника. И ваши отношения сольются в «Секс — дай книгу, секс — дай книгу». А жареный кабан всегда вкуснее, если зарезать его здоровым. Если он будет всё время в стрессе, перед тем как его убьют, мясо испортится. Следовательно, ни о каком бескорыстии тут речи быть не может. Спустя год после того, как я кончил на икону, я поджёг свою школу. Сожалел ли я потом, когда видел, как люди высовывались из окон и кричали? Да. Мучила ли меня совесть? Да ещё как. Вот только сожалел я о том, что меня могут поймать. А мучила совесть меня так: я не мог спокойно спать, зная, что в дом ко мне может заглянуть офицер. Меня так и не поймали. Добродетель совести — иллюзия, я бы даже сказал, что совесть — это просто синоним разумной осторожности. Этакий страх перед наказанием или местью. — Хорошо, а если я нагрублю случайному прохожему, а потом извинюсь? И при этом прохожий не будет в тысячу раз более сильный, чем я. По-твоему это не добродетель? По-твоему это не заслуга совести? — Это заслуга общества. Тебе навязали понятия о добре и зле как о хорошем и плохом, хотя ни тому, ни другому не могут даже дать нормальное определение. Общество хочет, чтобы вред другим ты приравнял к неправильному. Но если отойти от более простых примеров вроде серийных убийц и пожирателей детей, то все эти бесхребетные морализаторы будут лишь жалко щёлкать челюстью. Вот тебе горстка банальных примеров: как вообще понять, что есть добро и зло на войне? Или в дикой природе? Вот как ты собираешься выжить на необитаемом острове, жалея каждую зверушку? Или почему убийцу никому не нужной бездомной собачки будут ненавидеть сильнее, чем лицензированного охотника, который также получает искреннее удовольствие от страданий животного? Эти «святоши» даже не смогут дать определение добру как таковому. Почему, давая десять долларов полумёртвой бабушке, ты станешь более добродетельным, чем если откроешь огромную компанию по производству, допустим, машин, при том что ты помог гораздо большему количеству людей и способствовал развитию экономики? Почему если взять деньги за добро, то оно перестанет быть добром? Ты прекрасно видишь, что все эти рассуждения про моральный компас есть вещь очень лицемерная. Про противоречия в Библии я вообще молчу. Иисуса вымораживали лицемеры, хотя сам он от них порой ничем не отличался — я вижу это как лицемерие в высшей степени. Единственно неправильным в этом мире может быть только то, что противоречит математике, всё остальное — чушь собачья.       Перистое лицо Столаса вспотело. Он отступил от собеседника. — Уж не знаю, как все эти понятия добр со злами прокрались в Ад. Как по мне, их всех стоит оставить ещё при жизни. Я так и сделал. Возможно, поэтому и стал убивать. Итак, мы пришли.       Последняя камера в коридоре. Особенно хорошо освещена. Помимо железных прутьев, внешний мир от сидящего защищало бронированное стекло. Внутри сидел с виду чужой для этого места гость: не худой, а даже слегка полненький, гордо и прямо сидящий мужчина лет тридцати-сорока среднего роста, на голове у него красовались длинные, толстые, жирные чёрные волосы, на белом лице густая борода. Его стальные наручники с лангуритом были прикованы цепью к стене, образуя кандалы. Вход преграждала тройная защита: требовался ключ, скан лица начальника и код, который знал только он. На стене возле камеры огромными чёрными буквами маркером было написано: «НЕ СМЕЙ». Под этой надписью лежал тучный труп начальника тюрьмы. Аластор вздохнул и начал последнюю в этот день длинную речь: — Платон Иванович Цепеш. Главная звезда этой дыры. Не знаю, с чего начать перечисление его «заслуг». Во-первых, изворотливый ублюдок: скрывался от властей лет двадцать, если не больше — а точно сказать трудно, ведь он бессмертный. Кое-как изловить его смог только Сказочный Патруль — те самые четыре девки, которых мы в первый же день убили. Во-вторых, в чём его только не обвиняли: убийства, терроризм, кибератаки, пытки, постоянные кражи личностей, финансовые махинации, продажа в рабство… и это только то, что назвали в суде. В-третьих, наверное, даже у нас таких мощных тёмных магов днём с огнём не сыщешь: один раз он, почти не прилагая усилий, взорвал аж станцию метро и вызвал обвал чуть ли не целой улицы. Другой раз он буквально щелчком повалил целый небоскрёб. Ни автоматы его не берут, ни взрывчатка, ещё и не стареет и не худеет, как видишь — ходят слухи, что он заключил с кем-то из наших владык; еле как его скрутили при помощи лангурита, — Аластор выдержал паузу, — Я вижу в нём что-то родное. Он один из тех, из сильных. А теперь я попрошу у тебя твой гримуар.       Столас стоял как вкопанный. Его совиные перья ощетинились. Тут он щёлкнул пальцем — гримуар возник перед ним. Он отдал его Радио-Демону. Пролистав сотню страниц, Аластор нашёл нужную и подошёл к трупу надзирателя. Он положил блокнот с ручкой на землю и дотронулся правой рукой до головы мертвеца, шепча заклинание. Левая рука его схватила ручку и стала лихорадочно записывать в блокноте код из двадцати абсолютно случайных символов. В это время Столас рассмотрел записи на предыдущей странице: на ней был нарисован некто, очень напоминающий того детёныша гнома, с безжизненным взглядом, без нижней одежды и с каплями на ногах. Аластор схватил труп начальника, поднёс его лицо к сканнеру. Столас задрожал, как ребёнок. На языке застыло: «Может, не стоит?» Он медленно вписал код в терминал и прокрутил ключ в замочной скважине. Дверь открылась. Внутри не было запаха испражнений, как в других камерах, в нём вообще ничем не пахло. Платон Цепеш молча смотрел на Аластора. Медленной поступью он подошел к преступнику и сказал: — Я выпускаю тебя — ты вступаешь в мою армию. Идёт?       Радио-Демон протянул руку. — Мне плевать. Хуже уже не будет, — без акцента ответил на английском Цепеш.       Тёмный маг пожал демону руку. Между их руками ненадолго вспыхнул зелёный огонь с еле слышным хлопком. Сделка завершена.       Аластор поочерёдно открыл три замка, каждый из которых имел по две скважины под разные ключи: один — на лангуритовых наручниках на ногах Цепеша, второй — на наручниках, третий — скрепляющий цепью наручники и стену. Наручники были настолько узкими для рук и ног Платона, что после снятия оставили на коже красный след глубиной в полсантиметра. Без особых усилий Цепеш поднялся на ноги, потянулся и осмотрел своих освободителей. Пощупав густую бороду и отойдя от Аластора на пару шагов, он наконец сказал: — Ну ты и идиот, дружище.       Аластор и бровью не пошевелил. Цепеш замахнулся правой рукой. В это время Столас лихорадочно перелистывал страницы гримуара, ища защитные заклинания. Из пальца Цепеша вылетел гигантский чёрный поток энергии, искривляющий пространство вокруг себя настолько, что потолок стал ближе к полу, прутья гнулись и превращались из палок в дуги, а весь подвал тюрьмы будто бы дрожал. Поток был направлен на Радио-Демона. Он его перехватил своей левой рукой, куда весь поток и направился; хотя такой заряд мог легко пробить тоннель в земле длиной в километр, Аластор не только не получил никакого вреда, но и стал поглощать его рукой. Чёрная энергия затягивала Столаса, словно в чёрную дыру, однако он прижался к полу, сопротивляясь силам гравитации. Цепеш уже не мог остановить поток, Аластор словно высасывал из него все силы — оружие Платона превратилось в его поводок. С тёмного мага стали срываться клочья одежды, а затем и куски кожи. Когда маг от истощения уже походил на дряхлого старика, а его одежда расщепилась не на клочья, а на атомы, поток прекратился. С Платона Цепеша облезали обмякшие остатки кожи, проглядывали наружу рёбра и кости ног и рук. Борода и волосы исчезли вместе с одеждой. Левая рука Радио-Демона обуглилась. Оба рухнули ничком, тяжело дыша. — Я его… переоценил, — внезапно выдал, откашливаясь, Аластор. — Не знаю, откуда у него силы, но явно не от демонов… Иначе на сделку бы он не согласился…       Опёршись на почерневшую левую руку, Аластор поднялся сначала на колени, а затем на ноги. Столас осматривал искривлённую камеру: бронированное стекло согнулось в бараний рог вместе с железными прутьями перед ним; на полу, стенах и потолке вблизи места, где проходил тёмный поток, образовались холмики, в некоторых местах в разломах проступал грунт. Аластор подошёл к голому Цепешу, даже не поднявшемуся с пола. Он пнул его, заставив перевернуться на спину. Преступник дышал, но лицо его было бледным. Столас вспомнил запись Аластора из блокнота. — Сколько в нём силы! Будто выпил резервуар водки. И кто тут теперь идиот? Сначала хотел забрать разум вместе с душой, но тут теперь, видимо, забирать-то нечего. Можно сказать, он уже мёртв. Пройдёт немного времени, и из него выйдет отличная кукла вуду. — Что ты сделал с тем гномом, Ал? — Мёртвым гораздо проще, чем нам. Так какая им теперь разница, наступит ли смерть тут же или спустя пять минут? А эти пять минут могут пройти очень по-разному. — ЧТО ТЫ С НИМ СДЕЛАЛ, УБЛЮДОК?!       Столас схватил пистолет из кобуры, и Аластор услышал звук зарядки пистолетного магазина. — Не стрельнёшь. — Не беси меня! Клянусь, патроны здесь ангельские. Берёг для встречи с женой.       Аластор развернулся к принцу лицом. И стал осторожно подступать, перешагнув холмик. — Будь у тебя даже целая обойма ангельская, ты бы не стрельнул. А почему? Та ярость, с которой ты убивал мышкинцев в их столице, заставила меня думать, что ты один из сильных, такой же, как я и как Цепеш. Но ты не такой.       Радио-Демон стоял и с улыбкой смотрел принцу в глаза. Столас опустил оружие. Аластор прошёл мимо него к выходу. — Попомни мои слова, Столас: нет страшнее силы, чем милосердие. Оно тебя однажды и погубит.