Разбитая надежда

Кацуки не понимает — сон это или же реальность. Скорее всего, сон. Все слишком неестественно, как будто наигранно, и от словно сломанной перспективы, когда дальние предметы куда больше близлежащих, кружится голова, и начинает подташнивать. Но в то же время он ощущает запахи, касается предметов — и под подушечками пальцев скользит их гладкая поверхность. Из-под земли, чей цвет так живо напоминает Кацуки кровь, поднимаются каменные сталагмиты, уродуя и неповторимо меняя ландшафт. А небо, бесконечное небо, уходит вверх белым океаном без единого облачка и без солнечного диска. Просто небо. Просто земля. Пустота. Тогда какого черта Кацуки ощущает чье-то присутствие? Кацуки оглядывается, но картинка не меняется, оставаясь прежней. Он замирает, и ему кажется, что все вокруг него движется вместе с ним. Или же все вокруг такое однообразное, одинаковое, что он просто не видит разницы. Это все начинает не нравиться Кацуки. Сильно не нравиться. Он сглатывает и делает шаг вперед, не ощущая под ногами земли. После того, как он полностью порвал с Моясу и узнал, что его все это время просто обманывали и водили за нос, Кацуки стали часто сниться такие странные сны. Они не были кошмарами, он не боялся и не просыпался посреди ночи, обливаясь холодным потом. Но на утро на душе было мерзко и противно, а из-за чего он ощущал это — Кацуки не знает. Он не помнил ни одного сна, а когда пытался восстановить какой-нибудь сон в памяти, то ничего, кроме чернильной темноты не видел. Кацуки было страшно, потому что он не понимал, что это вообще такое. Мама приходила к Кацуки проведать его на днях и приносила с собой терпкий запах духов и домашней еды и такие привычные, но ненавистные подзатыльники. — Не ты ли, паршивец, хвастался, что всех Злодеев порвешь как Тузик грелку? — спрашивала с ехидцей мама, схватив надувшегося Кацуки за ухо и потянув его на себя вверх. — А тут, выходит, это тебя побили как девчонку! Кацуки краснел, бормотал в ответ что-то невразумительное, ощущая приливающие к щекам стыд и досаду. Было бы куда лучше, если бы старуха не вспоминала про случившееся. Вообще не вспоминала бы. Но ей будто доставляло просто неземное удовольствие стыдить Кацуки тем, что он «просрал» какому-то Злодею. Кацуки молчал, мысленно поправляя ее — не какому-то, а Изуку. Беспричудному Деку. «Чем же он эти три года занимался, что стал таким сильным?» — не понимает Кацуки. А еще он не понимал, почему Изуку, сначала стрелял в него, а потом решил «спасти» его и вытащить из плеча пулю. А еще ему не дает покоя реакция Изуку, когда он бросился на Кацуки с криками. Кацуки просто что-то ляпнул, даже не подумав толком, про Убийцу Героев, а этот придурок его чуть на тот свет не отправил. «Убийца Героев и Деку как-то связаны?» — думал Кацуки, измеряя шагами свою палату от нечего делать. Как он ни старался понять, что это за связь такая, у него ничего не выходило. Иногда в голове Кацуки проскальзывала мысль, что Изуку «пригрел» Убийца Героев после того, как тот сбежал из детского дома. Но он тут же отметал эту мысль, считая ее безумной. Ему казалось невозможным, что такой Злодей может проявлять хоть каплю сострадания к кому бы то ни было. Такое просто не укладывалось в его голове. Кацуки ловил себя часто на мысли, что иногда, задумавшись, закрывает глаза и одними губами шепчет: «Деку». Это было так странно, непривычно и даже дико, что он хлопал себя по щекам, заметив, что повторяет прозвище Изуку, пытался тем самым привести себя в чувства. Кацуки продумывал в голове до малейших деталей сценарий, что да как он скажет Изуку при встрече. Но каждый его «разговор» с ним оканчивался тем, что Изуку посылал его куда подальше, смеялся над ним. А как иначе ему реагировать, если Кацуки возьмет так и скажет: «Деку, ты мне нравишься, черт тебя дери!», а сам до этого издевался и бил, используя его в качестве живой боксерской груши? Кацуки бы и сам себя послал. Был еще и второй вариант — разговор вообще не начинался, потому что Кацуки засовывал язык в жопу и молчал, как последний дурак. Кацуки не знал, что ему делать. Он стискивал руками разрывающуюся на кусочки голову и так и сидел часами на больничной койке, пока его не заставляли очнуться и прийти в себя врачи, пришедшие ставить ему капельницу. Медсестры были миловидными и, каждый раз приходя в его палату, строили ему глазки и расспрашивали о его учебе в геройской академии. Кацуки нехотя отвечал, а чаще просто игнорировал вопросы, чем обижал их. Тот факт, что он неравнодушен, совсем неравнодушен к Изуку, Кацуки давно принял и уже не сопротивлялся. Однако он до сих пор был не в силах понять, что же такого он нашел в Изуку, что его так сильно к нему тянет. Так тянет, что Кацуки иногда ночь не спал, думая о нем, вновь и вновь ловил себя на том, что с глупой улыбкой на губах шептал его прозвище. А потом, обнимая себя за плечи, корил за свое блядское отношение в прошлом к Изуку и представлял, что было бы, не веди он себя так. В том, что Изуку стал таким — безжалостным убийцей, преступником, членом Лиги Злодеев — он видел только свою вину. И винил в его «смерти» только себя. Сердце Кацуки болезненно ныло, даже заглушая боль в простреленном плече, потому что намного большая рана находилась как раз-таки там. Он не мог простить такого подлого поступка Моясу и не мог понять, зачем ей это все нужно было. Кацуки честно пытался понять мотивы ее поступка, ставил даже себя на ее место, но все равно не понимал. Если она хотела, «избавившись» от Изуку, привязать Кацуки к себе, то у нее это не вышло. Более того — Моясу лишь ухудшила их с Кацуки отношения. Не соври она, он, быть может, не так сильно хотел бы ее убить. Кацуки вздрагивает, услышав какой-то странный звук за спиной — не то шелест крыльев, не то сдавленный, переходящий в хрип шепот. Он резко оборачивается и так и замирает на месте, не смея пошевелиться. Сталагмиты рассыпаются в песок, который, закручиваясь в какие-то невероятные формы, превращается в птиц. Кацуки моргает, и на него, как одна, бросаются десятки черных, как смоль, птиц, пронзительно и надрывно каркая. Кацуки даже не успевает ничего сделать, раскрывает рот, когда мимо него, ударяя его по лицу крыльями, проносятся вороны. Он отступает назад, пошатнувшись и чуть не упав назад, спиной на острые сталагмиты. У многих, почти у всех воронов на шеях сквозь отливающие синевой крылья белеют цветы с восьмью лепестками, похожими на правильные пятиугольники. А вместо сердцевины — восьмиугольник, расчерченный белыми линиями. Кацуки широко распахивает глаза, оглядывается назад и видит, как вороны одновременно камнем падают вниз на что-то светлое, отдаленно напоминающее человека. Вороны садятся на руки и ноги человека, клювами разрывают кожу, и у Кацуки от вида крови и рваных кусков кожи к горлу подкатывает тошнота, он хочет подбежать и разогнать птиц, но руки и ноги будто немеют, их сводит судорогой ужаса. Внутри Кацуки все сжимается в один комок. Он ровным счетом ничего не понимает и думает, что сошел с ума. Один из воронов поворачивает маленькую черную головку к Кацуки, и узкие зеленые бусинки глаз предостерегающе сверкают, если бы птица могла говорить, то сказала бы: «Стой где стоишь, не смей подходить». Второй ворон, взмахнув крыльями, с такими же сверкающими бусинками глаз, взлетает вверх, отпуская руку человека. Кацуки издает сдавленный не то рык, не то крик, падает на спину, ударяясь о сухую и жесткую землю, когда ворон острыми, как ножи, когтями принимается полосовать его по лицу. Он жмурится, пытается отбиться от птицы, но птица сама замирает, странно и неестественно вздрогнув, будто пронзенная чем-то. Кацуки приоткрывает один глаз, продолжая лежать на земле. По щеке стекает теплая, почти горячая кровь, его лицо облепливают черные перья. Из спины ворона торчит покрытый темными пятнами засохшей крови, нож. Крик застревает где-то глубоко в горле, скребется и хрипом вырывается наружу. — Нет!.. Нет! Кацуки широко распахивает глаза, резко вскакивая. Сердце бешено стучит в груди, в висках с силой давит, пульсирует кровь. Кацуки пытается восстановить сбитое дыхание, чувствует, по спине каплями стекает ледяной пот. Ладони, влажные и липкие, сжимают край одеяла, которое он тотчас срывает с себя, отбрасывая в сторону. «Что это… такое было?» — пытается понять Кацуки, смотрит на дисплей часов, цифры которых ярко светятся неоновым светом в темноте. Пол второго ночи. «Сдохни, сдохни!..» — не понятно к кому обращаясь, бормочет про себя Кацуки, кусая до крови губы. Перед глазами мельтешат черные вороны из его сна, в ушах звучит их леденящее душу и выворачивающее наизнанку карканье. Дрожащими руками он нащупывает на прикроватной тумбочке стеклянный стакан и, половину расплескивая на себя и на пол, льет в него воду из графина. Залпом выпивает его, чувствуя, как по шее вниз стекают капли ледяной воды. Подушка, прожженная насквозь летит в окно, глухо ударяется о стекло и падает на пол. Кацуки сдавленно рычит и заваливается обратно, с головой накрывается одеялом, но чувство дикого и беспричинного страха все равно не отпускает его. Он закрывает глаза, жмурится, пытаясь вновь заснуть. Но Кацуки так и не засыпает до самого утра, когда его выписывают из больницы.

***

Кацуки старается не замечать своих одноклассников, упорно игнорирует их. Когда он слышал, что кто-то кому-то что-то говорил на ухо, ему казалось, что они его обсуждают. Когда кто-то разражался смехом, хватаясь за живот, Кацуки сдавленно рычал и проклинал этих шутников, думая, что они смеются над ним. Ему было стыдно, что он свою первую же миссию в качестве Героя провалил. Всемогущий и Тогата не винили его. В том, что Убийца Героев и десятки других Злодеев оказались на свободе, многие Герои были ранены или убиты, не было его вины. Однако Кацуки считал, что, если бы он тогда остановил Изуку, ничего подобного не произошло бы. Кацуки, находясь в больнице, даже и забыть успел, что они с Моясу соседи и живут в одном доме. Видеть каждое утро ее ставшее противным до невозможности лицо было невыносимо. — Доброе утро, Бакуго-кун! — как ни в чем не бывало кричит Моясу, увидев Кацуки в кабине лифта. Она бегом бросается к лифту, чтобы вместе с ним спуститься. Но Кацуки быстро нажимает на кнопку, и дверцы со стуком смыкаются прямо перед носом Моясу. Он успевает заметить ошарашенное и несколько обиженное лицо девушки, но это лишь больше раздражает его. — Что б ты сдохла!.. — цедит сквозь стиснутые зубы Кацуки, сжимая что есть силы лямку школьного рюкзака.

***

Моясу, закусив губу, смотрит, как цифры, отсчитывающие этажи, которые проходит лифт, медленно уменьшаются. Она делает глубокий вдох и неожиданно для самой себя резко садится на корточки, обнимая свои колени. Ее бледные щеки краснеют от досады, она жмурит глаза, чтобы не расплакаться от обиды. Как же она ненавидит этого Изуку, из-за которого Кацуки все больше и больше отдаляется от нее! «Почему? Почему? Почему?» — стискивает она с силой зубы до боли в деснах. — «Почему он, а не я?» У Моясу где-то на периферии сознания появляется одна мысль. Внутренний голос тихо и скромно говорит ей, что не стоит переходить границы, лучше оставить все как есть. Но Моясу решительно душит этот голос, не давая ему больше и слова сказать. Она хочет, чтобы Кацуки был с ней и только с ней, и то, каким образом она это сделает, насколько хорошо или плохо то, что она собирается сделать ее ни капельки не волнует. Это — единственный шанс вернуть Кацуки. Моясу все еще верит в то, что Кацуки можно вернуть и что она его потеряла не навсегда. Ее папа говорил, что цель всегда оправдывает средства. Если ему нужно было чего-то достичь, он достигал этого, несмотря на то, что ему иногда приходилось идти по головам своих соперников. Моясу сжимает в руках телефон, выпрямляясь. Она находит через «друзей» Кацуки в социальной сети, через его бывших одноклассников страницу Изуку Мидории, нажимает на круглый значок фотографии и с ненавистью смотрит на веснушчатое лицо мальчика лет двенадцати, широко улыбающегося. «Улыбаешься, да?» — думает Моясу, сохраняя эту фотографию. Она старая, но вряд ли Изуку сильно изменился за три года. Моясу отправляет эту фотографию папе и, не долго думая, дрожащими от злости и волнения пальцами набирает его номер. Он отвечает почти сразу же, она слышит его несколько уставший голос, но по его тону кажется, что он улыбается. — Пап, я тебя не отвлекаю? — Нет, совсем нет, малышка. Переговоры с дилерами уже окончены, я подписал с ними выгодный для нас контракт… Твой папа молодец, не правда ли? — усмехается он собственной похвале. — Да, кстати, что это за человек, Моясу? Моясу не отвечает на этот вопрос, сразу задавая свой: — Твои люди смогут найти его? Папа хмыкает. — Конечно, это не проблема. Что с ним нужно сделать? Убить? Моясу облизывает пересохшие губы, сомневаясь, стоит ли заходить так далеко. Но тут же берет себя в руки и ровным голосом без единого намека на эмоции говорит: — Да. И как можно быстрее. Моясу отнимает от уха телефон и с бешено бьющимся сердцем смотрит на фотографию. «Радуйся… радуйся, Изуку Мидория… » — она щурит потемневшие от немой ярости глаза, глядя на радостное лицо мальчика. — «Пока можешь».

***

Изуку пристально смотрит на незнакомца, будто надеется, что сможет рассмотреть его лицо даже сквозь маску. — С чего бы это? — хмурит брови Изуку. — Зачем я понадобился вашему боссу? Изуку не нравится этот человек. Не нравится то, что его знают. Не нравится, что его нашли здесь, в этом маленьком пригородном городишке. Вообще не нравится это предложение стать одним из якудза. Но в то же время интересно, зачем он мог понадобиться главе «Восьми заветов Смерти». — У него есть план по созданию оружия для борьбы с Героями, — медленно, будто раздумывая над каждым словом, отвечает незнакомец. — И… в чем он состоит? — Создание пуль, подавляющих «причудный ген» в Героях, на основе причуды одного человека. — И это значит, что Герои навсегда потеряют свои причуды? — закусывает губу Изуку, стараясь ничем не дать обнаружить свою заинтересованность этим оружием. — Да, именно так. Создание этого оружия очень важно для нашей организации. В первую очередь — для уничтожения геройского общества. Босс думал, что, раз вы истребляете Героев, это может вас заинтересовать. Изуку хмурится. Что-то подсказывает ему, что все это вряд ли хорошо закончится. Однако сама идея лишения тех, кто всю жизнь имел причуды, ему начинает нравиться. В душе Изуку вспыхивает неожиданное мстительное чувство, что эти Герои будут испытывать то же, что и он, беспричудный. Но он быстро подавляет это чувство, берет себя в руки, сглатывая, и стараясь рассуждать логически — стоит ли соглашаться на это предложение? — А еще ваши знания по созданию такого рода оружия нам тоже очень бы пригодились. Он легким, еле заметным кивком указывает на широкий рукав пальто, в котором Изуку прячет пистолет. Изуку раздраженно ведет плечом, думая: «Наблюдательный какой. Все якудза такие?» — У вас есть еще какие-нибудь вопросы? — Изуку молчит, качнув головой. — Босс дает вам двадцать четыре часа на размышление. Завтра в это же время, в этом же месте вы дадите мне ответ. Незнакомец прижимает к груди руку, больше не кланяясь, а наклоняя голову. И тихо, хотя в его голосе звучит металл, добавляет: — Для вас будет лучше согласиться. Кем бы вы ни были, уничтожить одного-единственного человека для «Восьми заветов Смерти» не составит труда. Изуку не верит в сказанное незнакомцем, нарочито хмыкает про себя, считая все эти слова просто блефом — обыкновенная угроза, ему не раз угрожали. Но почему-то теперь по его спине бежит невольный холодок страха. Незнакомец вновь кивает головой, теперь уже на прощание, и делает шаг назад, полностью исчезая в темноте, будто растворяясь в воздухе. Изуку некоторое время стоит, почти не дыша, и смотрит на то место, где не так давно стоял этот незнакомец в маске. Он энергично мотает головой, передергивает будто от холода плечами. На душе неприятным осадком остается двоякое чувство после разговора с этим человеком. Изуку делает глубокий вдох и, поплотнее запахнув пальто, идет вперед по переулку мимо исписанных граффити кирпичных стен жилых домов. Изуку думает, что ему стоит посоветоваться с Чизоме — тот все-таки имел кое-какие дела с «Заветами», так что сможет помочь. Если он присоединится к якудза, то он навсегда окажется «привязанным» к этой организации, потому что есть лишь одна причина покинуть якудза — смерть. Это-то, в первую очередь, и пугает Изуку, это-то и заставляет его сомневаться. Изуку резко замирает на месте, пальцами крепче сжимая рукоятку пистолета, который он продолжает прятать в рукаве. Опять это чувство, будто за ним кто-то следит. Он думал, что тем преследователем оказался этот незнакомец в маске. Но если за ним продолжают следить, то, выходит, незнакомец тут ни причем. Изуку сглатывает, делает шаг вперед. Тихий, но четкий голос за его спиной заставляет его выпрямиться по струнке, а его сердце — пропустить удар: — Не соглашайся с их предложением. Откажись. Изуку резко разворачивается, поднимает руку с пистолетом и наводит дуло туда, откуда слышался этот голос. Сердце бешено стучит в груди, на лбу выступают мелкие капельки пота, а рука начинает непроизвольно дрожать. Но никого нет. Одна лишь пустота. «Не призраков же я слышал!» — нервно усмехается Изуку. — Кто здесь? — сорвавшимся на хрип голосом кричит он, отступая назад и ни на миллиметр не опуская руку с пистолетом. Он моргает, и будто из ниоткуда, из пустоты выступает маленькая светлая фигура. Изуку медленно опускает руку, пристально вглядываясь в лицо маленькой девочки с короткими светлыми волосами. Она поднимает на него большие и блестящие зеленые глаза, и сквозь него будто проходит электрический разряд, когда девочка отвечает на его взгляд своим пронзительным взглядом. Улыбка сама по себе появляется на лице Изуку. В его глазах зажигаются теплые огоньки, он делает шаг вперед, подходя к девочке и не замечая, как испуганно она отступает назад. Нет, это лицо, эти как будто родные глаза он ни за что не забыл бы. Изуку никогда не забыл бы того, кто помог ему сбежать из детского дома, кто стал, пускай и косвенной, причиной его второй встречи с Чизоме. Но у него даже и в мыслях не появляется такого вопроса, а что она здесь в такое позднее время делает? — Ихиро?.. — одними губами произносит Изуку, не веря своим глазам. — Это правда ты? Ихиро опускает голову, сжимая пальцы в крепкий замочек, почти шепчет: — Да, это я… И мне нужно поговорить с тобой кое о чем важном.