самое слабое гравитационное взаимодействие

— я купил цветочный магазин! — бокуто хлопнул дверью в прихожей и его голос добрался до акааши, вытаскивая того из полудремы. он тут же вылез из-под одеяла и спустил ноги с кровати, чувствуя холодный пол ступнями и сквозняк — он почти всегда мёрз, особенно теперь. бокуто сел рядом и обнял его за плечи: — слышишь? я купил магазин. акааши улыбается.

***

— в детстве я хотел быть моряком, — рассказывает бокуто, когда они сидят за партами на большой перемене, уминая свои ланчи и запивая их клубничным молоком из автомата. до экзаменов всего ничего, им нужно набираться сил и готовиться. все, что у них есть — полчаса в середине дня. только и хватит, что поговорить о глупостях. акааши рассматривает зелень в школьном дворе, пытается смотреть на солнце, но жмурится, и поворачивается на бокуто. — а я уже не помню, кем я хотел быть. — вспоминай! когда они идут домой после занятий, у акааши внутри всё заходится трепетом: рядом с ним бокуто, он держит его ладонь в своей, и ему так хорошо и спокойно. наверное, это самое естественное состояние акааши кейджи — быть лишь в паре сантиметров от бокуто, не больше. бокуто крепче сжимает ладонь и гладит большим пальцем запястье. в прошлый вторник они решили, что будут вместе даже тогда, когда школа закончится, когда их, может быть, разделит расстояние и обстоятельства, и даже если будет сложно, они -будут- вопреки. вдоль дороги растут тюльпаны в клумбах и жасминовые кусты. запах до невозможного пряный, он щекочет нос и пробуждает внутри акааши «ощущение весны». — бокуто, я вспомнил. — м? — в детстве я хотел иметь свой цветочный магазин. чтобы туда приходили люди, покупали близким цветы. я бы сам занимался каждым букетом, пересаживал кустики и состригал сухие листья. когда думаю об этом, становится так хорошо…

***

с того дня прошло семь лет и пару месяцев. акааши не стал флористом: он отучился в университете, нашел работу, а прошлой осенью заболел раком — вот такая судьба. бокуто все время лечения был рядом, следил за каждым изменением в здоровье акааши, и тот даже думал, что не будь рядом с ним котаро, он бы уже и правда умер. бокуто избегал разговоров об этом, как мог. стоило акааши лишь заикнуться о том, что будет, «когда…», бокуто затыкал уши, уходил в другую комнату, сбегал на балкон, переводил тему, делал всё, что мог — а это он умел, как никто другой. он мастерски избегал разговоров, а акааши мастерски боялся смерти. боялся, что как бы он ни готовился к ней, он, кажется, никогда не будет по-настоящему готов, да и может ли быть иначе? он будто бы должен сейчас собирать чемодан в дальний-дальний путь, вот только он не знает, что туда положить. он просыпался посередь ночи с дрожью, обливаясь холодным потом, и единственное, что он чувствовал осознанно — это страх. он чувствовал каждой клеткой тела, как его затягивает в черную воронку, откуда у него нет сил выбраться, и единственным выходом остается поддаться ей. несмотря на то, что ужасно не хочется. руки бокуто — якоря. они белые, теплые и мягкие. они спасительные. они вытирают пот со лба и слезы с глаз, они гладят по макушке и утешающе обнимают. они прижимают к теплому бокуто котаро, они будто вытаскивают акааши на берег после долгого-долгого заплыва в соленой воде, где он тонет в одиночестве. и, как ни крути, всегда будет тонуть — бокуто, в конечном счете, не сможет его спасти. врачи не смогли — бокуто и подавно не сможет. но даже так, акааши, наверное, счастлив: бокуто рядом. как и обещал в тот вторник, когда они еще учились в школе. — здорово, когда мы туда пойдем? я хочу посмотреть на цветы. бокуто улыбается и сверкает. под усталыми глазами залегли темные тени — прошлые месяцы он работал изо всех сил, и акааши узнал причину только сейчас. именно пару месяцев назад им сказали, что опухоль акааши неоперабельна. и с тех пор акааши засыпал под мерный стук клавиш на ноутбуке бокуто, а просыпался посреди ночи под его всхлипы. молча подходил к нему сзади, обнимал со спины, клал свою голову на усталые плечи и, уткнувшись в шею, уговаривал успокоиться и идти в кровать. тело акааши болело и слабло, но больнее было смотреть, как его самый дорогой человек умирает вместе с ним.

***

бокуто чувствовал, как его заполоняет отчаяние, с того самого момента, когда врачи перестали давать прогнозы. они лишь неопределенно выставили им счета и поставили жизнь акааши на таймер. бокуто держался, старался не падать духом — но это ведь не он должен держаться, а акааши кейджи., а у бокуто вообще нет морального права страдать, особенно прямо перед тем, кому по-настоящему плохо. так он думал. пока акааши ясно не дал ему понять, что они оба имеют право испытывать боль. и именно из-за этой бесконечной и неуходящей боли бокуто решил обязательно сделать хоть что-нибудь, всё, что сможет, ради акааши — он обещал. цветочный магазин — так звучала мечта акааши, а позже — и их общая мечта.

***

бокуто просиял, когда увидел на лице кейджи улыбку, взял его руки в свои и захотел больше никогда не отпускать. быть до самого конца, если придется., а потом — жить дальше, потому что именно этого хочет его акааши. — бокуто, мне тоже больно. я знаю, что у тебя будет болеть все внутри, когда я умру. но, пожалуйста, справься и живи. я очень тебя прошу. это и правда то, чего я хочу, и сейчас — это мое главное желание и моя мечта. и если цветочный магазин — детская мечта, то жизнь бокуто — самая важная вещь на свете и смысл жизни для акааши. и если даже особая «миссия» акааши заключается в том, чтобы заставить котаро понять, что он важен и ценен, если ради этой миссии он должен однажды умереть — он согласен. «бокуто сам должен найти себе новый смысл жизни после меня» — думал кейджи, когда они с котаро открывали их магазинчик ключом, позвякивающим в полумраке. внутри пахло почти так же, как весной семь лет назад — их молодостью, амбициями и зарождающейся любовью. и раз эта любовь есть, раз она все эти годы только крепла и пускала корни — бокуто никогда не будет один, а акааши никогда не сможет его бросить или оставить. в конечном счете, у котаро будет их маленький сад, а у акааши — вечное цветочное небо над головой.