Нас всегда было двое

Наутро Алекс не помнил, что заставило его сказать «да». Не помнил даже, как распрощался с Еленой, как поднимался затем по лестнице, как искал в полутьме неприветливого, едва знакомого дома осиротевшую спальню отца. Та оказалась такой же мрачной, как кабинет, такой же неуютной и душной. Но Алекс до одури был рад рухнуть наконец в постель, а потому даже чьи-то истошные вопли, которые он не слышал, но чувствовал, как чувствуют гул теплотрассы под толщей сопревшей земли, не могли бы нарушить его и без того муторный сон. И вот теперь Алекс стоит у окна, глотает остывший кофе и наблюдает за тем, как на вытоптанном пятачке перед оранжереей стайкой ощипанных индюков кружат старики в одинаковых серых халатах, как переругиваются, не слыша друг друга, как грозят кулаками кому-то невидимому, а затем, выпустив пар, послушно плетутся на завтрак. Хотя всем им, пожалуй, пора бы поторопиться уже в могилы. Николь или кого-то другого возрастом моложе вечности Алекс не заметил. Может, оно и к лучшему. Он хотел бы сначала взглянуть на файл загадочной пациентки. Но в ответ на простую, казалось бы, просьбу миссис Миллс, строгая седовласая дама, управляющая клиникой, без слов наградила Алекса снисходительным взглядом, который расставил всё по своим местам. Да, Алекс был наследником отца, но не имел в его доме ни власти, ни веса, ни права голоса. Никто не собирался посвящать его в местные тайны. Пожалуй, его даже не собирались брать в расчет. Единственное, на что миссис Миллс расщедрилась, позвякивая связкой громоздких ключей, стало туманное замечание, сказанное холодным, но нарочито вежливым тоном: — Эта девушка, она была для вашего отца диковинкой. Еще одним экспонатом его коллекции. Но скоро вы поймете, здесь ей не рады. И здесь ей не место. Коллекция отца состояла из потрепанных книг, выцветших фотографий, чужих писем и нотных листов, изуродованных заломами и кофейными пятнами. Изредка встречались кости, птичьи чучела и побитые молью шкурки, чаще — разноцветные свечи для ритуалов, механические игрушки да окислившиеся медальоны с волосами тех, кто давно превратился в прах, пророс травой и снова истлел. Алекс промолчал — он всё равно не знал, что ответить. И, возможно, лишь потому миссис Миллс снизошла и вновь взяла слово: — Молодой человек. — Она остановилась у витражной двери, отделяющей парадное крыло от зарешеченной галереи, ведущей в крыло лечебное, оглянулась на Алекса, застывшего на пороге кабинета, и предупредила: — Даже не думайте продавать этот дом — не наклика́йте беду. Она и так дышит вам в спину.

***

Николь оказалась единственной из пациентов, кто жил в парадном крыле. Новость о подобном соседстве не обрадовала Алекса, но, поднимаясь по неосвещенной скрипучей лестнице, ведущей под крышу, он думал лишь о том, как бы не оскользнуться на предательски узких ступенях. Алекс так и не понял, чего хотела от него Елена, и не верил, что сможет помочь, но поставить еще одну галочку казалось не такой уж и сложной задачей. Сколько их было уже, таких галочек… И потому, поднявшись наконец во флигель, Алекс не мешкал: громко постучал и, на правах хозяина не дожидаясь ответа, отворил тяжелую дверь. Он был готов увидеть жалкое тщедушное существо, замотанное в такой же серый, как у стариков, халат или растянутый вязаный свитер, похожий на те, что носила когда-то мама, но первым, что бросилось в глаза, оказалась черная кожаная куртка, лежавшая в изножье кровати. Николь сидела у трюмо: собранные в пышный хвост волосы; прямая, как у балерины, спина; лицо, засвеченное полуденным солнцем, — безликая и в то же время яркая до рези. После темноты лестничного пролета Алексу даже пришлось зажмуриться. И потому он пропустил мгновение, когда Николь поднялась и сделала шаг навстречу. — Спасибо, хотя бы постучали, — девичий голосок прозвучал уверенно и хлестко. В нем слышался легкий акцент и такая же легкая ехидца — и то и другое не заметить было бы сложно. Вот только лица Алекс так и не рассмотрел: яркий свет лился сквозь занавески, бил Николь в спину и, очерчивая силуэт, ловко скрывал детали. Она наверняка знала об этом, знала, за кем преимущество, а потому не стеснялась изучать Алекса, точно насекомое, распятое на приборном стекле. Он чувствовал ее прямой внимательный взгляд, и взгляд этот подспудно внушал тревогу, как внушает тревогу затаившаяся в сухостое змея. И всё же перед Алексом стояла всего лишь хрупкая девочка, макушкой едва достававшая ему до плеч, — таких не принимают в расчет. Коротко поздоровавшись, Алекс перешагнул порог, оставил за спиной незакрытую дверь, и Николь пришлось выйти из укрытия лучей и отступить к шкафу, иначе в маленькой комнате, от пола до потолка заставленной стопками книг, для двоих не хватило бы места. И всё же Николь схитрила — она знала, куда отступать: жидкие тени да позолоченная солнцем пыльная взвесь в два слоя укрыли ее лицо, точно вуаль. Но Алекс успел разглядеть намеченное мазками семейное сходство: такие же голубые, как у Елены, глаза, такие же светлые волосы да дурная привычка поджимать губы. Но уже через секунду Николь улыбнулась и смело пошла в атаку: — Вас мама прислала, да? Никак угомониться не может! — Вскинула голову, небрежным жестом оправила лямки длинного оранжево-красного платья, больше похожего на сорочку, и доверительно шепнула: — Не обращайте внимания, ее каждый год кроет. Мы с Николь уже привыкли: этакий подарочек на наш день рождения. «Всё ясно», — хмыкнул Алекс и тут же потерял интерес. Раздвоение личности или какая другая приблуда — на такое он уже насмотрелся. Еще бы не насмотреться, если вырос в одном дворе с психдиспансером, в котором работал отец, и бывшей военной общагой. Но затем Николь повернулась к трюмо, стянула с волос заколку, и Алексу стало не по себе: в отражении пыльного зеркала он увидел то же лицо, что не раз видел на фотографиях в семейном альбоме.

***

— Ничего не хотите мне сказать? — Алекс ходил по кабинету, с силой вдавливая в пол каблуки тяжелых военных ботинок. Такими он знатно получил однажды промеж лопаток, по пояснице, ногам и ребрам, сдуру заступившись за одноклассницу, которую трое боровов в камуфляже зажали ночью у гаражей. Полгода спустя, едва отгремел выпускной, радостная Светка выскочила за одного из них замуж, а всё еще хромающий Алекс дал себе слово: впредь, что бы ни случилось, держаться подальше от чужих неприятностей. И надо же, стоило лишь разок дать слабину — и тут же встрял, да по полной. Елена, как и накануне, сидела на стуле возле окна и теребила браслет — с одной лишь разницей: теперь под тонкими пальцами поблескивал зеленым необработанный малахит, а на столе вместо бутылки бурбона стояла деревянная рамка с черно-белой фотографией, едва различимой за мутноватым пыльным стеклом. — Давайте-ка угадаю. — Елена откашлялась и, выдержав долгую, неуютную для обоих паузу, предположила: — Это ваша бабушка. — По отцу, — отчеканил Алекс, и каблуки вновь врезались в плашки паркета. На Елену Алекс не смотрел, хотя стоило задернуть шторы, включить лампу да направить луч света прямо в глаза, чтобы не вздумала юлить или врать. Но отчего-то Алекс знал, врать Елена не станет. — Я не была с ней знакома. Никогда не видела. — Да неужели? — с издевкой пропел Алекс, и уголки его губ затрещали от фальшивой улыбки. — Зато внучку ей состряпать сумели. Елена выдохнула резко, со свистом, и Алекс, инстинктивно вскинув голову, увидел в отражении почерневшего зеркала, как она протянула руку, как осторожно взяла рамку, и едва сдержался, чтобы не скрипнуть зубами. Они действительно были похожи: его бабушка на старом студенческом снимке и эта девчонка, которая взялась из ниоткуда, а лучше бы сгинула в никуда. Похожи, как бывают похожи лишь те, в ком течет одна кровь. И кровь-то паршивая, стоит заметить. «Кровь дурная, кровь гнилая, Окропи меня, защити меня. Уведи через порог, через лужок, Через овраг — туда, где предки спят…» Алексу почудилось, будто он услышал тихий напев на родном языке. Но в кабинете, давя на барабанные перепонки, наливалась свинцом тишина — душная, горькая, как настойка зверобоя или отвар крапивы. Вот только отвары, которые готовила бабушка, Алекс не пил — брезговал, да и слова, вдруг застучавшие в висках, были ему незнакомы. Но они звучали, пульсировали, вторились под ребрами, отражались от стен — тихие и нездешние. «Кровь дурная, кровь гнилая…» Алекс вдруг понял, понял самым своим нутром, чутьем звериным, нечеловечьим — и резко повернулся к окну. Николь сидела спиной к дому на каменной, изъеденной лишайником скамейке: всё то же яркое платье, всё та же кожаная куртка. Только длинные волосы были теперь перехвачены красной лентой и украшены вырезанными из бумаги цветами и бабочками, такими же черными, как набежавшие к вечеру тучи. Девчонка не пела — заговаривала. Алекс не мог бы услышать, но он чувствовал. Как чувствовал духоту и навязчивый запах гнили, как чувствовал неровности старого паркета да тяжесть потолочных балок, которые вдруг оказались так низко. Дом вибрировал, дом… подпевал? — Николь любит День Всех Святых. Странно, ведь она не жалует духов, — Елена посмотрела в окно, туда, где Николь распутывала моток искусственной паутины, и заговорила негромко, но так неожиданно, что дом послушно притих и замер. Замер и Алекс, но лишь затем, чтобы передернуть плечами и устало откинуться затылком на холодную створку книжного шкафа. «Я вчера перебрал», — мелькнула короткая мысль. И тут же полегчало, и даже пахнуло сладкой осенней свежестью, живой и гулкой, будто где-то открыли окно, и прохладный воздух, просочившись сквозь щели, разогнал затхлость, но лишь притушил, не развеял дурные мысли. Елена так и не выпустила рамку из рук: вглядывалась в чужие, но знакомые черты, хмурилась, что-то шептала, но лишь затем, чтобы в конце концов, сбив Алекса с толку, искренне улыбнуться. — Всегда гадала, в кого же Николь пошла. Эти брови… как там говорят? Соболиные? В нашем роду ни у кого таких не было, все мы бледные поганки. Теперь вижу: ваша порода. — Издеваетесь? — проскрежетал Алекс. Но Елена в ответ только пожала плечами: — Отчего же? Теперь-то уж можно начистоту. Вновь посмотрела на снимок и произнесла задумчиво и устало, как говорят о несбывшемся: — Николь могла вырасти красивой женщиной, если бы… Ненавижу это «если бы». — И, резко вскинув голову, вдруг спросила: — Ваша бабушка, она жива? — Ясное дело! — выпалил Алекс и, подойдя ближе, решительно забрал рамку, чтобы тут же положить фотографией вниз. О том, что бабушка его прокляла и выставила из дома, узнав, что решил вслед за родителями податься на чужбину, говорить не хотелось. Но Елена, должно быть, уловила что-то в его взгляде, сочувственно улыбнулась, и Алекс не сдержался: — Раз вам про бабушку интересно, может, и про маму послушаете? Она знала! Знала обо всех… вас! Но отец только отмахивался, обвинял, что ей мерещится, что ей лечиться надо. От улыбки не осталось следа. Елена потемнела лицом и отчеканила уверенно и четко: — По крайней мере, ваша мать связалась с ним добровольно и добровольно всё это дерьмо глотала. Не нравилось? Что ж, есть такая штука — развод. И, кстати, дела покойников меня не сильно-то и волнуют. Она казалась собранной и непоколебимой, но, присмотревшись, Алекс заметил, как дрожит ее подбородок, как напряглась шея, как пульсирует жилка под покрытой веснушками кожей. — Что вы хотите знать, Сашенька? Что ваш отец не понимал слова «нет»? Что, раз начальник, привык получать всё, что пожелается? Что через неделю он уже и имени моего не помнил? Вы не захотите слушать эту историю. Так что угомонитесь, юноша. И яд свой оставьте-ка при себе — пригодится потом поплевать на могилу отца. Алекс готов был вспыхнуть и возмутиться, но быстро понял, дело это пустое. Повзрослев, он узнал об отце больше, чем хотелось, больше, чем следовало знать сыну, и давно не питал иллюзий. Можно было, конечно, задать десяток вопросов. Знал ли отец о девчонке? Конечно, знал. Рассказал ли маме? Вряд ли. А если рассказал, то когда? Помнила ли она еще свое имя? Помнила ли хоть что-то из прежней жизни или давно потерялась в сумеречных лабиринтах угасающего разума, в которые другим не было хода? И — главное — как вышло, что даже по другую сторону океана, в чужой стране они вдруг собрались в этом доме, под одной крышей? На каждый из вопросов был свой ответ. Но Алекс не нуждался в чужих откровениях, он не собирался облегчать ничью ношу или отпускать грехи. И всё же вздрогнул, когда Елена внезапно призналась: — Я не собиралась рожать. Я не хотела ребенка. Но моя мать была фанатичкой: из тех, кто ходит по домам, разносит брошюры и цитирует Писание. «Покайся и живи — или откажись и умри». — Это не из Писания, — скривился Алекс, умолчав, что и его бабушка — та еще фанатичка. — Жил-был в Либерии верховный жрец-каннибал, убивал детей, ел их сердца. А потом явился к нему Иисус, молвил слово — вот и раскаяние, вот и счастливый конец. — Николь бы понравилось. Мертвые младенцы — как раз в ее духе. И вновь Алекс не стал задавать вопросов. Скрестил руки, подошел к окну: девчонка, которую он не собирался звать сестрой, стояла теперь у пруда и кормила уток. И снова Алекс не мог рассмотреть ее лицо, и снова это внушало тревогу. — Теперь давайте-ка я угадаю, — предложил он Елене. — Первая клиника, вашу дочь отправили туда на принудительное лечение? — Да. — Она опасна? — Три года назад Николь столкнула девочку с лестницы. В первый же день в новой школе, они даже знакомы не были. Но с тех пор Николь никому не причинила зла. Только… — Елена провела растопыренной ладонью по щеке, оставила на коже пыльные полосы, и рука, вздрогнув, безвольно упала на колени. — Вы ведь с ней говорили, вы сами всё видели… Но единственное, что он видел: как Николь подошла к воде, как шагнула на каменную ступеньку, ведущую вниз. А затем еще один шаг — и тут же увязла, провалилась в тину. Видел, как колыхнулась вода, как разошлась кругами, как круги эти множились и росли. И, наконец, как вода сомкнулась над светлой головкой… Осталась только красная лента да темная рябь.