Два "о да" и два "о боже мой"

Первые два дня жизни с крёстным Гарри провел в размышлениях о результатах, к которым приводит выбор, перед которым его ставит жизнь каждый день. Например, этот переезд. Когда Сириус предложил пожить у себя, он не говорил, что для нормальной жизни придется впахивать как проклятому. Но ещё повезло, утешал Гарри себя, что ему потребовалось два дня, чтобы собрать все вещи и убрать следы своего присутствия из дома номер четыре на Тисовой улице. Сириусу и Ремусу же повезло меньше.

***

В доме 12 на Площади Гриммо никто не жил много лет, и это было заметно. Пыль в несколько сантиметров, сырость, плесень, множество странных звуков со всех сторон, а главное — визжащий портрет. — ПОЛУКРОВКА! ОСКВЕРНИТЕЛЬ РОДА! — верещала Вальбурга Блэк, переводя ненавидящий взгляд с Сириуса на Ремуса и обратно. — Прошу прощения, — элегантно протянул Сириус, хватая с пола первую попавшуюся тряпку, — Но видеть ваше лицо, матушка, мне совсем не хочется, — и с присущей себе благородной яростью завесил портрет. За темным покрывалом голос постепенно стих, а двое прошли дальше, на кухню. Из дверного проема на них уставился недовольный домовой эльф, выглядевший из рук вон плохо. Кусок простыни, в который он был обмотан, выглядел грязным и чересчур рваным. Ремус удивился запущенности ситуации, а потом, осознав, как долго был в одиночестве этот эльф, ещё и расстроился. Сириус его благородных чувств не разделял. Имя своего домовика он проговорил медленно и с явным раздражением. — Кикимер… — Господин Сириус, вы вернулись. Впрочем, они друг друга стоили. Кикимер говорил хрипло, злобно, смотря в глаза Блэка с презрением и желанием сделать что-нибудь плохое. К сожалению, натура домовика не позволяла. Сириуса такое отношение ещё больше злило. — Я же просил завесить портрет в прихожей. Почему… — Сириус, — сурово посмотрел на него Люпин, но внимание привлечь не удалось. Блэк будто и не слышал. —… она все ещё смотрит на происходящее в доме, будто… — Сириус! — повторил Люпин громче. Сириус раздражённо повернулся. — Что? — Успокойся, пожалуйста. Как ты помнишь, надеюсь, это его госпожа… — Мертвая! — фыркнул Сириус и тряхнул волосами. Люпин глубоко вдохнул и призвал на помощь всё своё терпение. Кинуть чем-нибудь в Блэка хотелось невыносимо. Он медленно, с паузами, продолжил: — Не важно. Это — его госпожа. И он был ей предан много лет. Такова природа домовиков, если ты забыл. А ты стал его хозяином совсем недавно. — Раньше я тут жил… — Ага, только сбежал в шестнадцать, — скептически заметил Ремус, — Так вот, ему сложно выполнять поручения нового хозяина, особенно те, которые направлены на унижение или оскорбление прошлой хозяйки, весьма влиятельной; но он привыкнет. Потерпи, я прошу тебя. — О, уж не сомневайся, в терпении мне равных нет. Ремус мило улыбнулся и положил руки ему на плечи. — Сириус? — Да? — Ты невозможен. После этих слов Ремус удалился на второй этаж. Чем он там занимался, — может, изучал комнаты, а может, дрался с монстрами, — Сириус так и не понял. Отборные матерные выражение долетали до него смазанно и без контекста. Сам Блэк предпочел оценить масштаб разрушений кухни, ванной и гостиной, расположенных на первом этаже. Кухня, в принципе, не изменилась с тех пор, как он покинул дом. Все тот же длинный стол из очень крепкого дерева: Сириус трижды ударил его, прежде чем прийти к такому заключению. Стулья были хаотично расставлены по всей комнате и покрыты таким же огромным слоем пыли. На одном даже висела очень красивая паутина. Небольшого черного паучка Сириус назвал Джеймс и предложил ему переселиться на кресло в гостиной. Джеймс, к величайшему сожалению Блэка, не ответил. Плита работала исправно, в холодильнике было холодно, а значит, пару недель им не придется питаться исключительно консервами. У Кикимера удалось узнать, что в подвале даже остались какие-то продукты и банки — от греха подальше Сириус велел выкинуть их, сжечь, утопить и ни в коем случае не открывать. За четырнадцать лет там действительно могло развиться что-то разумное. Решив, что кухня вполне себе удовлетворяет стандартным требованиям для жизни, Сириус попробовал попасть в ванну. Лампа лопнула, стоило Блэку включить свет, шторка угрожающе заколыхалась, а тараканы, испуганные яркой вспышкой, поспешили домой, под раковину. Сириус постоял в дверях ещё пару секунд. Потом нервно сказал себе: — Ничего, не бедные, ещё две ванны есть. Такой же недолгой оказался и осмотр гостиной. Диван и кресла в нем запылились ужасно, ковер из изумрудного превратился в болотный, на прозрачном столике с черной ножкой устроили вечер встреч местные мухи, а семейное древо Блэков украшало всю стену напротив. «Две недели, не больше, нам точно не понадобится эта комната.» — отчаянно надеялся Сириус, потому что смотреть на имена и лица своих родственников он не хотел от слова совсем. По завершению инспекции имени Бродяги можно было сказать, что первый этаж отныне представляют собой прихожая и кухня. Ремус, громко матерясь и отряхиваясь, спустился вниз. — Итак, коллега, что вы можете сказать по поводу вашего дома? — Я надеюсь, мы найдем что-нибудь подходящее и съедем в ближайшие две недели. Люпин присвистнул. — Смело. Да, кстати, у Кикимера есть свои вещи? Сириус глубоко задумался, Ремусу даже показалось, что он видит, как в голове его «коллеги» с остервенением крутятся шестерёнки. — Ну, возможно есть какие-нибудь тайники. А тебе зачем? — Не мне, а ему. Ты же не оставишь его здесь? — прежде, чем Сириус успел что-либо сказать, Ремус наградил его своим фирменным строгим осуждающим взглядом, — Я не позволю живому существу ожидать смерти в гордом одиночестве негордого поместья. — Зато я позволю. — Это не обсуждается. Сириус сложил руки на груди и выпрямился. Ремус отзеркалил его движения. Они смотрели друг на друга с вызовом и совершенно неуместной упертостью, забыв, чем занимались ранее. — Он прожил здесь без хозяев сколько, четырнадцать лет? И дальше проживет. — Ты называешь существование в таких условиях в полном одиночестве жизнью? Так нельзя. — Можно. — То, что он служил твоей семье и вызывает у тебя неприятные воспоминания, не повод оставлять его на произвол судьбы в старом поместье, где на стенах висят головы домовых эльфов — это отвратительно, между прочим! Сириус скорчил ехидную гримасу. — Идея «моей семьи». — Не сомневаюсь. А теперь, будь добр, закрой свой рот и вели Кикимеру собирать вещи из всех своих тайников, потому что в скором времени ему придется расстаться с этой дырой. Иначе я остаюсь тут. Ясно? Сириус глянул на него почти обиженно. — Предпочтешь домового эльфа мне? — Предпочту скрасить чьё-то одиночество, вызванное безразличием хозяина. Странно, что ты не проникся к нему понимаем. — Зато ты прекрасно с этим справился. Сириус не хотел никого обидеть — он просто хотел сказать… Слова. Ну, что Люпин лучше понимает других. Он не хотел вкладывать в свои слова столько яда и цинизма. Он не хотел тут же одергивать себя, потому что Ремус, осознав услышанное, слегка покачнулся. Ему показалось, что его толкнули в грудь. Снова. — Вся моя осознанная жизнь — попытки влиться в волшебный мир, в котором оборотни — монстры, которыми детей пугают. Я двенадцать лет думал, что два моих лучших друга мертвы, а влюбился я в предателя и убийцу. Этого, вроде как, должно быть достаточно, чтобы проникнуться темой одиночества насквозь, мистер Блэк? Ремус зачем-то поправляет рубашку. Ему хочется убежать — как тогда, двенадцать лет назад, — подальше от Сириуса, от его взгляда, от себя, от своих чувств, от всего вокруг. Ему тяжело существовать прямо сейчас, в этой комнате, в этом доме, на этой улице, во всей жизни. Чтобы немного успокоиться, он садится на ступеньку. И тут же видит перед собой (обычно) чрезвычайно уверенное лицо Блэка с чрезвычайно рассеянным взглядом. — Я кретин. Ремус моргает. Потом ещё раз. Третий раз — на всякий случай, — и щиплет себя за запястье. Сириус всё так же сидит перед ним, только теперь смотрит виновато своим щенячьим взглядом. — Мне не следовало так говорить. Люпин, ощущая на себе усталость всего мира, изогнул бровь. Сириус пояснил: — Про одиночество. И про тебя. Просто после всего, что произошло, контролировать себя… сложно. Я вроде вернулся в нормальный мир, но не до конца. Ощущение, что нужно сварить зелье, а рецепта не выдали. Все это какое-то… — Фантастическое? — Ага. Ремус позволил Сириусу упереться лбом в плечо и обнять себя. В ответ он приобнял Блэка за шею и подумал, что слишком много тревожится в последнее время. Сириус его мысли озвучил: — Тебе тоже тяжело сейчас, кажется. Только недавно было полнолуние, а тут ещё это… — У «этого» есть вполне конкретное имя: Сириус, — улыбнулся Ремус и запустил в черные волосы ладонь. Блэк фыркнул. — Как скажешь. Итак, Ремус Люпин и Сириус Блэк сидели на нижних ступенях лестницы с первого этажа на второй в объятиях друг друга и молчали, заряжаясь энергией, которой им не хватало последние годы.

***

Этой же ночью они лежали на старой кровати в комнате Сириуса под старым одеялом, посмотрев старые фотографии и чувствуя себя старыми не по годам. Это было странно — снова быть рядом, снова дышать одним воздухом, снова чувствовать легкость и любовь. Это было странно — решить старые недомолвки парой фраз, но в этом, кажется, и заключается прелесть взросления: ты становишься способен обсудить, наконец, те вещи, о которых так долго молчал. К примеру, из-за страха. — Сначала я думал о том, какой Петтигрю урод. Потом — о том, как будет расти Гарри. Дальше — как поймают всех моих родственников, которые поддерживали Волан-Де-Морта и посадят в Азкабан. Сириус и Ремус смотрят друг на друга; руки их крепко сцеплены. Они лежат на спинах, соприкасаясь плечами, и говорят обо всём, что было. Блэку иногда тошно, — воспоминания об Азкабане не могут вызывать других эмоций, — но он видит в ледяных глазах напротив молчаливое одобрение и заботу, невысказанное «я рядом» и чувствует прилив смелости. — Я не хотел думать об этом настолько долго, насколько это возможно. Наверное, меня хватило на три недели. А потом увидел за решеткой полную луну и подумал, что самое время стать собакой. Я был уверен, что ты меня ненавидишь. Я знал это. Это было так паршиво. А ещё я вдруг понял, что никогда не смогу сказать, как много ты для меня значишь. — Ты можешь сказать мне это сейчас. Они смотрят друг другу в глаза и тянуться за поцелуем — одновременно, как должно. Они могут целоваться долго-долго, а потом снова начать говорить. У них впереди целая ночь, а может, целая жизнь. Но пыль со шкафа в гостиной на втором этаже лучше всё-таки протереть.

***

— Я хочу дом с видом на море. Ремус даже не удивился. — Зачем тебе дом с видом на море? — Представь: просыпаешься ты рано утром, подходишь к окну, а там рассвет, небо в самых ярких красках… Гарри выглянул из-под стола, откуда пару секунд назад пытался выскрести весь мусор, и саркастично добавил: — Или лучи тебе в лицо такие: «Доброе утро!». В твой законный выходной, когда не планируешь просыпаться раньше двух дня. Сириус, пораженный наглостью крестника, чуть не упал с лестницы. К счастью, стоявший рядом Ремус успел вернуть лестницу в изначальное положение раньше, чем случилось непоправимое, при этом не отвлекаясь от рассматривания старых фотографий семейства Блэк — им надлежало в скором времени отправиться в утиль. Последний из Блэков тем временем закатил глаза и взглянул на Поттера самым осуждающим из своих взглядов. — Я думал, ты мне друг!.. — А я что? Я — ничего! Просто говорю, что может случиться, если не повесить затемнённых штор. Или если забыть занавесить окна. Или… — Если у тебя настолько плохая память, что ты забываешь про шторы, соболезную. Тут не выдержал Ремус. — Вы, конечно, можете сейчас распланировать весь интерьер спален, гостиной и ванной, но давайте сперва найдем дом на восточном побережье. — Найдём, не надо сомневаться в моих навыках ищейки! — почти обиженно фыркнул Сириус — Я в тебе не сомневаюсь, Бродяга, — Люпин отложил фотографии в сторону и, подойдя к лестнице, оперся руками с двух сторон от неё, — Только, пожалуйста, не забывай думать головой. — И со мной советоваться! — продолжил декламировать Гарри, всё так же из-под стола. Сириус, смахнув со шкафа абсолютно всё, пафосно развернулся. Спуск с лестницы походил больше на падение, причем в одно конкретное место, чем на нормальный спуск, но Ремус предпочел тактично промолчать, а Гарри последовал его примеру. Блэк, сохраняя лицо всеми обиженного и брошенного несчастного, обнял Люпина за шею. — Я же не маленький; что ты со мной возишься, как с немощным? Несмотря на двенадцать лет заточения я помню, как приобретать недвижимость. Зачем он говорил про это, Ремусу понятно не было; он целиком и полностью сосредоточил внимание на перебирании волос Сириуса, будто других занятий не было. Тот не менялся в лице, но к ладони льнул. В его глазах синим плескалось не море, а удовольствие и наслаждение, и Ремус впервые почувствовал себя глупо. Ну кто, кто улыбается так широко и смотрит с таким обожанием и желанием защитить? Никто нормальный — очевидно, но Ремус ведь никогда и не относил себя к нормальным. Он Лунатик, каким был когда-то и какой есть сейчас: оборотень, любитель шоколада, тепла, свитеров и Сириуса Блэка. Он Лунатик — он боится Луны и прошедшие двенадцать лет. Он Лунатик, и у него есть Бродяга. — Между прочим, — как бы невзначай бросил Сириус, глядя одновременно на Ремуса и на потолок, — Я уже присмотрел пару вариантов. Думаю, вам понравится, — он кивнул в угол, где Гарри продолжал что-то разгребать, и улыбнулся. Люпин подумал, что сейчас Блэк спокойнее, чем когда-либо в жизни. И тихо засмеялся. — Надеюсь, это не будет огромный замок или гараж. У Гарри есть талант — разрушать умиротворённые сцены. — Как, а главное зачем тут есть пикси?

***

«Самый максимум — две недели» заканчивается на два дня раньше. Сириус, может, и совершенно несерьёзный почти всю свою жизнь, но если он загорелся идеей, то доведёт её до конца. Насколько бредовой она не была бы, трудновыполнимой, абсурдной и так далее, он все равно сделает, что хочет, просто потому что упёртый баран. И скорпион по знаку зодиака. И, да. Он находит тот самый домик на восточном побережье. Гарри, не привыкший к роскоши, долго разглядывал свою новую комнату. Она просторная, светлая, ещё совсем пустая и с широким окном, в котором видно лужайку и прибрежную полосу. Он совершенно не знал, что ему делать со всем этим свободным пространством, но, очевидно, ощущал себя очень счастливым. Комната Ремуса и Сириуса находилась через коридор и гостиную, и теперь они будут жить одной большой семьёй. — Да. Семьёй. Гарри на секунду показалось, что он разрыдается от счастья. А потом увидел летающие по коридору коробки, за ними — Сириуса с лицом абсолютно детского счастья, Ремуса, который эти коробки распаковывал. И улыбнулся. Он дома.