Тени

      Дорогой друг, этой ночью мне снова привиделись страшные тени. Я проснулся от шороха в углу комнаты. Звуки доносились будто бы из-за шкафа, но я слышал их отовсюду. Их пронзительные крики, казалось, были слышны далеко за пределами комнаты. От бесконечного ужаса я, по своему обыкновению, сжался в маленький комок. Я чувствовал, что во мне осталась лишь одна маленькая щель, сквозь которую могут пробиваться лучи последней надежды. Я окружён тьмой всю жизнь. Я привык к тьме. Она стала мне роднее всего на свете, хоть раньше я и не мог ужиться с тем, что находилось по ту сторону меня. Мы никогда не уживались и не открывались друг другу. Я нашёл самое лёгкое решение — закрыть в себе то, что сам боялся увидеть. Другие не смогли бы вынести общение со мной таким.       Задержав взгляд в углу на несколько секунд, я закрыл глаза, надеясь, что эти твари исчезнут и что это очередной кошмар, близкий к реальности. Несмотря на то, что я вижу эти тени взаправду, я глубоко уверен: они всего лишь плод моего воображения. Вот они — муки непрерывного творчества, душевного потока, переполняющих чувств.       Открыв глаза, я их не обнаружил. Оставшиеся от теней пятна маленькими вкраплениями расползлись по подоконнику. В свете луны они казались голубыми, а как завораживающе сверкали серыми оттенками! Создавалось впечатление, что это капли древесной смолы, неведомым образом попавшие ко мне в дом. Но никак не тени, окутывавшие пространство и заглушающие мои собственные мысли каждую ночь на протяжении двух лет.       Поскольку в доме живу один, я, не стесняясь, вышел из спальни в растянутой рубашке, достающий мне почти до колен. Её бежевый цвет отдавал спокойствием. По холодным половицам я добрался до кухни. Скоро луну сменит не менее прекрасное солнце. Вчерашние хлопоты станут похожи на шутку, так что не стоит придавать им значение. Просто наблюдай за сменой небесных палитр и живи себе размеренно. Это я и делаю. Наливаю кипяток в кружку с кофейными зёрнами, сажусь на табурет и готовлюсь созерцать новый рассвет.       Не подумай, я не собираюсь занудно рассуждать о смысле жизни или о том, что следует делать, а что — нет. Я хочу рассказать тебе о своём видении мира.       На прошлой неделе умер мой друг. Его имя Иками. Тогда я понял, как это ответственно — дружить с теми, кто старше тебя лет на десять. Говорят, психика человека становится крепче с возрастом, но в каком случае? Теперь я понимаю, что с возрастом нервы настолько расшатаны, что лёгкого дуновения ветра хватит, чтобы вырвать их с корнем. Как же умер мой друг? Прошла всего неделя, и мне всё ещё трудно об этом вспоминать… Меня даже не было рядом в такой важный момент. Его сестра сказала мне, что он прыгнул с моста в реку за городом. К левой ноге была привязана гиря. После этих слов мне стало неистово жаль сестру. Риса, — так её звали — должно быть, видела произошедшее воочию, раз знает такие детали. Из взаимного сожаления я не стал спрашивать об этом. Страшно представить, какое отчаяние она испытывала, какую безнадёжность чувствовала, стоя рядом и безучастно смотря на смерть родного брата. Риса не приемлет самоубийство. Она считала, лучше уж умереть в мучениях, чем убить самого себя. Иками рассказывал, что с последней их с сестрой крупной ссоры из-за разговоров о смерти и суициде он не упоминал этой темы даже вскользь. «У мужчины должна быть воля к жизни и стойкость. Если он не будет жить, то кто же, в конце концов, сможет уберечь, например, меня? Слабохарактерную, застенчивую, робкую девушку. У всех когда-то не остаётся сил. Тогда нужно вытрясти из себя все запасы и смело смотреть вперёд». Риса держала свою привычную речь вдохновенно, словно мы направлялись на сложнейший бой в нашей жизни. Мне она говорила с предостережением: «Ты не можешь просто так взять и исчезнуть, пока твои родственники живы. Пусть они и далеки от тебя, но они узнают, и рана на сердце останется до конца жизни, а может и сократит её. Иками не может умереть так скоро. Я не допущу этого». А потом она стояла в изумлении и глядела на происходящее, не в силах шевельнуться… Она боялась, что я попаду под влияние её брата. Но кто я такой, чтобы причинять боль своим родным? Они и так натерпелись.       С того момента все чувства во мне будто притупились. Мало того, мне казалось, я вообще перестал чувствовать что-либо. Не уверен даже, что с должным уважением отнёсся к его переживаниям при жизни. А ведь я знал, что творится с ним что-то неладное. Никогда он не бросался так отчаянно в передряги, как в последний месяц, всегда вёл себя тихо и скромно. За последние полгода он стал душой компании и так легко сходился с людьми, что мне оставалось только позавидовать. Бывало, я задумывался: «Отчего Иками себя так ведёт?» А дело было в том, что он, обычно выкидывающий такие глупые шутки, что хотелось плакать от горя, признан был местным комиком в считанные дни. Долгое время я не мог понять, с чем связаны столь внезапные изменения. Теперь же я знаю наверняка: он хотел достойно проститься с нами и запомниться таким — жизнерадостным. Ты скажешь: «Какой же из тебя друг, если не поддержал товарища в трудную минуту?» Я действительно чувствую огромную вину за это. К тому же, даже сейчас я не уверен насчёт мотива его смерти. Мой друг не оставил ни записки, ни объяснения, ни даже завещания своего имущества. Ладно, о последнем надо думать в последнюю очередь.       С каждым днём я всё меньше ощущаю себя другом Иками. О какой близости может идти речь, если я не смог остановить поток гнетущих мыслей, сводящий этого человека в могилу? Знаю, сейчас нет места моим чувствам — сожалеть надо было раньше. Теперь же, заходя в изакаю, где мы по вечерам неспешно потягивали саке, я с грустью вспоминаю дни, когда отчётливо видел: что-то не так, но боялся тревожить и без того неспокойные мысли товарища. Я стараюсь меньше думать об этом и не угнетать себя. Уж так я воспитан: в моей семье не было принято долго горевать об усопших — это бессмысленно, всё равно что ругать ребёнка за разбитую вазу. Поэтому, как ни трудно отделаться от чувства вины (и даже некоторого стыда), я задвигаю подобные мысли вглубь сознания. Хотя, откровенно говоря, намного чаще они находят место в моих рисунках (кто-то из моих знакомых гордо заявляет, что я пишу настоящие картины, и оттого думает, что имеет связи с непризнанным художником). На самом же деле в процессе я полностью во власти кисти, пускаю всё на самотёк, и потому, мне кажется, мои рисунки получаются наиболее душевными и прозрачными. Видно всё: малейшие изменения настроения, недавно пережитые события, иногда и мысли можно прочесть с той же лёгкостью, с какой считываешь текст с листа.       Сюжеты не приходят ко мне внезапно. Скорее, они собираются воедино маленькими частичками пазла, да ещё идеально подходят друг к другу. Мои работы похожи на сон: память будто достаёт из глубин незначительные (потом я убеждаюсь в обратном) детали и соединяет их в один сюжет.