игра в прятки с самим собой

      Чонгук чувствовал, как вода растекается по тетрадям, оставаясь некрасивым пятном на дне рюкзака. Учебники, конспекты — вся его работа стремительно сходила на нет под смешки людей, стоящих рядом. Он давно привык не обращать на них внимания, только быстро достал все свои вещи и отряхнул капельки на пол, с ненавистью глядя куда-то вниз, не решаясь поднять головы и сказать всё то, что так давно хотел. Ведь в этот раз всё не так уж и плохо? Вода? Плевать, высохнет. Мусор в шкафчике для обуви? Выкинет, не впервой. Они все думали, что усложняли ему жизнь и делали её невыносимой, но вряд ли хоть кто-то догадывался, что всё это превратилось в обыденность, бытовую работу, которую он может теперь сделать едва ли не с закрытыми глазами.       Задорный смех звучит совсем рядом. Чонгук мог бы даже сказать, что он звучит приятно, громко — так, словно кто-то из друзей поблизости рассказал забавную историю. Разве что смеялись над ним самим, пока чужие холодные руки впивались в плечо, прижимая спиной к такой же холодной и грязной стене. Ему не привыкать смотреть на других снизу вверх, всё так же до покрасневших царапин впиваясь ногтями в собственные ладони. В его голове задорный и игривый смех звучит зловещим, а светлое небо за окном прячется за собравшимися посеревшими тучами. Чонгук чувствует резкую боль в уголке губ и словно в замедленной съёмке замечает, как маленькая струйка крови скатывается вниз по подбородку, приземляясь совсем рядом с ключицами, забираясь под старую поношенную рубашку. Он и понять не успел, в какой момент должно было стать больно.       О, теперь наверное.       Запоздалые ощущения, заторможенные реакции — для Чонгука все события сегодняшнего дня неизменны, в них не меняются ни люди, ни эмоции, ни ощущения. Кажется, даже место удара такое же, как и пару дней назад, судя по тому, как почти позабытая ранка вновь дала о себе знать, ведь теперь к ней присоединилась ещё одна точно такая же. Всё это — лишь то, что нужно перетерпеть. Чонгуку не то, чтобы было больно открыть рот и сказать что-то в ответ. Мальчишка жмурится, когда чужие пальцы смыкаются на подбородке и медленно давят на кровоточащую губу. Он уже давно не хочет ничего говорить, все слова закончились ещё пару лет назад, но жизнь и правда ненавидит его, как будто специально продолжая сводить с теми же людьми, которые никак не могут забыть его имя. Пять минут из десяти ему отведённых уже прошли. Ещё немного и весь этот недолгий интерес вновь угаснет до лучших недалёких времён. В своей голове он просто отсчитывает секунды, уже не глядя на то, кому захотелось вытереть свои грязные руки о его такое же грязное лицо. Сверху слышится раздражённое цоканье, чужие ногти специально лишь сильнее давят на рану, приоткрывая рот, чтобы выбить хоть один жалобный вздох. — Может тебе просто по кайфу, а? — спрашивает кто-то, склонившись над его ухом, почти шепотом. Но Чонгук не чувствует горячего дыхания, не различает сменяющихся интонаций. Ему нет до этого всего никакого дела.       Он бы с радостью сейчас прокусил этот палец, уже и без того перемазанный его кровью.       Терпи. — Совсем скучно, — голос кажется разочарованным. Как и всегда. Как Чонгук и добивается.       Хватка на его подбородке ослабевает под разочарованный вздох кого-то из… одноклассников? Чон не слишком уверен, он просто не хочет поднимать голову и смотреть в лицо тому, кто так надеется выбить из него жалобный скулёж или дорожку слёз ради потехи. Чёртовы извращенцы, чтоб их изолировали от общества. Но куда проще запихнуть всех неадекватных в одно место и сказать, что сильный идёт по спине слабого, позволяя всем этим чокнутым ещё и чувствовать себя привилегированными. Но всё это не более, чем его очередные измышления, недовольство в пустоту — ни к чему не приведёт. Длинные пальцы перемещаются на воротник, сжимая тот покрепче, чтобы встряхнуть как следует. Три минуты.       Чонгук вновь прикрывает глаза, словно пытается уснуть, чем неосознанно выводит своего мучителя из себя ещё сильнее, а когда понимает это, то готовится получить второй удар — неприятный и неожиданный сюрприз, ведь одного всегда было достаточно, чтобы утолить чужую жажду крови. Ладно, два так два. Одним больше, одним меньше. Он может слышать, как потрескивают косточки чужих пальцев, чувствует не глядя, как язвительная улыбка расползается по лицу. Он не боится, не хочет показывать хоть что-то, но всё равно жмурится вновь слегка, когда слышит чужой слишком бодрый и взволнованный голос. Кажется, его зовут. И не только его, но и его мучителя тоже. О, теперь Чонгук понимает наконец, кто стоял рядом с ним всё это время. Не то, чтобы от осознания этого факта ему стало легче или тяжелее. — Чонгук! — мягкий и в то же время слишком встревоженный голос. Девушка зовёт его уже третий раз, машет руками перед лицом, усадив юношу на кушетку. Да, кажется, они как-то перебрались в медпункт. Вроде бы она схватила его за запястье и утащила в сторону. Так вот, что за недовольный гомон он слышал три минуты назад. — Чонгук, ты в порядке?       Чонгук чувствует себя так, словно выходит из несерьёзного транса. Он как будто вновь включается, вновь начинает осознавать то, что ему говорят, начинает чувствовать хоть что-то и понимать, кто все эти люди, которые толпятся подле него изо дня в день. Девушка — нет, одноклассница, Хисока — аккуратно держит его за запястье, поднося промоченную перекисью ватку к лицу. Теперь гораздо больнее, нежели от удара. — Лучше бы он мне ещё раз вмазал, и то приятнее было, — зачем-то отвечает Чонгук и кривится от пробирающей резкой боли. А Хисока лишь выдыхает спокойно. Если болтает подобную чепуху, значит уже оправился. Но на приятном лице девушки даже тень улыбки не успела пробежать, когда вновь послышался голос юноши, уже без того же намёка на нелепые шутки. — Ну и зачем ты туда пришла? — А нужно было постоять и посмотреть как тебе зубы пересчитывают? — она только недовольно хмурится и продолжает экзекуцию мазями, обжигающими кожу.       Чонгук сейчас даже и не вспомнит, почему она вдруг к нему привязалась. Сколько помнит свои школьные годы, Хисока всегда была где-то поблизости, да только и безликой тенью её назвать не получалось: она была везде, всегда и очень громко. Девушка затаскивала его в общий круг послушать страшилки, садилась рядом, спрашивала о помощи и сама давала дельные советы, пинаясь локтями в ноющие от боли бока. Первое время она, как и все вокруг, ещё пыталась быть скромнее, искоса поглядывала, даже буквально на днях, словно неожиданно растеряв всю свою настойчивость, неуверенно просила его остаться. А Чонгук и не знал, что ей ответить. Даже если и правда хотел.       Девушка задорно напевала себе под нос очередную лёгкую песенку, которую теперь можно услышать из каждого утюга в даже их маленьком никому не нужном городке, её пальцы аккуратно касались ранок, а на тех местах, где она задерживалась, оставалось ощущение чего-то тёплого и приятного, мягкий запах её клубничных духов окутывал помещение едва уловимым шлейфом, невольно заставляя принюхиваться чуть сильнее. Она всегда лишь шире улыбалась, когда ловила других на явном интересе. И не сказать, чтобы на это не было причин. Хисока всем нравилась, если говорить наверняка: она добрая, милая, озорная и в меру кокетливая, у неё милая улыбка, мягкие волосы, которые приятно пахнут клубникой, и забавная неоправданная любовь к старым страшилкам.       И ещё она почему-то всегда ошивается рядом с Чонгуком. С Чонгуком, за спиной у которого нет ничего, кроме груза невыполненной домашки и ненавязчивого желания поесть лапши после уроков, зарывшись носом в огромную чёрную худи. А, ну да, и ещё он любит классную тяжёлую обувь. Которую всё равно никогда не сможет себе позволить.       Сейчас он лишь посмеётся над собой невесело, но какое-то время Чон и правда думал, что нравится этой идеальной девушке. И эта мысль была тем самым якорем, который не отпускал его в море бесконечных самоунижений. Даже если он не мог заговорить с ней, Хисока всегда оказывалась рядом, кричала на хулиганов громче любого учителя физкультуры, а потом мягко улыбалась и продолжала напевать эти прилипчивые попсовые мелодии. Вот ведь дурак, и правда додумался спросить однажды. — Я тебе нравлюсь? — неожиданный тихий вопрос прерывает непрекращающийся поток чужой речи о котятах, старых видео-играх и о «том самом красивом айдоле на свете». Чонгук, если честно, не любил ни котов, ни древние видео-игры (хотя всё равно зачем-то тратил на них вечера), ни уж тем более не знал того «самого красивого айдола», да только лишь продолжал слушать, набираясь смелости наконец вставить свои несчастные три слова, которые вертятся в его голове суматошно и слишком часто.       Ладони потряхивает чуть-чуть, а по спине стекает маленькая капля пота. Чонгук не знал, какой ответ хочет услышать. «Да» — определённо приятно, может быть даже отец перестанет сравнивать его с мусором, если он начнёт встречаться с такой прекрасной девушкой, но что-то внутри слишком громко противилось этому простому согласию. «Нет» — должен ли он обидеться на это? Возможно. Но именно второй ответ Чонгук хотел услышать сильнее всего.       Вряд ли он заслужил её и уж точно не сможет порадовать.       Повисшую неожиданно тишину разрывает мягкий, но очень громкий девичий смех. Она и правда смеётся, с каждой секундой лишь громче. Смеётся искренне и смахивает подступившую слезинку, стараясь отдышаться, пока Чонгук даже не знает, может ему самому тоже заплакать и засмеяться. То ли вздыхай со спокойствием, то ли убегай разочарованно. — Это выглядело так, да? — она прячет руки за спиной, продолжая идти совсем рядом. — Прости-прости, если обидела тебя. Я не должна была смеяться.       О, и правда. — Но я никогда об этом не думала, — она переводит задумчивый и виноватый взгляд на юношу, пока сам Чонгук старается смотреть лишь прямо, не поддаваясь на явную провокацию, не смотреть в ответ. И без того ужасно неловко. — Ты теперь со мной со всем разговаривать не будешь? Ну, — начинает показушно капризничать и дуть полные губки, но даже эта схема не работает. Больше одного раза на всякие фокусы Чонгук не ведётся. — Эй, ты только начал мне отвечать, ты не можешь вот так замолчать!       Лишь тишина в ответ. Чонгук чувствует, что будет очень рад, если земля под его ногами разойдётся, позволяя наконец провалиться в пропасть, только бы только не сгорать здесь от ужасного стыда. Хисока думает, что он, наверное, на неё обижается, в конце-концов получать отказ — неприятно, но он зол на одного себя и всё. «Додумался же спросить, придурок. Теперь она точно с тобой разговаривать забудет». Ведь девушка на самом деле, немного покрутившись рядом, устало выдохнула и быстрым шагом направилась вперёд, обгоняя медлительного Чонгука раздражённым тяжёлым шагом. «Всё-таки ушла?», — проносится в голове. «Ну и хорошо».       Хотя кому Чон соврать пытается? Обидно. И неожиданно. Он неловко замирает на пару секунд, чуть удивлённо поглядывая на отдаляющийся силуэт, хочет позвать в ответ, но воздуха в груди не хватает. Всё своё желание и способность к разговорам он таки оставил в том неловком вопросе. И сам всё испортил. Пока Хисока быстро не подбежала обратно, вешаясь на шею со своими удушающими объятьями, посмеиваясь ему прямо в ухо. — Повёлся, да? Испугался? Знаешь, я думала, ты хотя бы позовёшь меня! — она сама отстраняется, чувствуя, как чужие руки отодвигают её чуть дальше, в сторону. Тактильность никогда не была Чонгуку свойственна. — Конечно, ты мне нравишься! Очень, но… Как друг, понимаешь?       Друг? Слово, которое он так давно не слышал. Оно и правда так приятно ласкало слух. Теперь он чувствовал себя гораздо спокойнее, возвращая себе способность говорить чуть больше двух слов в минуту. — Из меня так себе друг, чего ты вообще привязалась, — он только отмахивается от одноклассницы, пока сердце пропускает пару ударов всё равно, указывая на то, какой же он всё-таки слабый. Слабый и глупый мальчишка. — Не правда, ты и Камико — мои лучшие друзья! — Хисока качает головой и вновь становится рядом. — Маруяма? Ты и правда не умеешь выбирать друзей. — Сколько ты ещё дёргаться собираешься? Не мешай ей помогать тебе, — чужой голос в дверях отвлекает от столь неприятного занятия как обработка ран. Обе головы оборачиваются на этот уже давным-давно знакомый тембр, глубокий и спокойный, но всегда несколько отчуждённый и недовольный.       Обладательница прекрасного голоса вошла в маленький кабинет и вальяжно уселась на кушетку, закидывая ногу на ногу так, словно её юбка была достаточно длинной для этого. Конечно же не была. Но вот только девушку это ни капли не волновало, как и неоднократные просьбы всех учителей собирать длинные волосы хотя бы в хвост. Копна пышных и подкрученных тёмных волос аккуратно упрямо продолжала мелькать перед его лицом, пока запах лака наполнял всю комнату, перекрывая лёгкий аромат клубники. Не слишком ярко подведённые глаза смотрели на парня слишком пристально, с не особо скрываемым недовольством и даже каким-то презрением. Её глаза напоминали кошачьи, только ещё уже, а тёмная радужка казалась совсем чёрной.       Эта девушка невероятно красива и определённо знает об этом. Школьный пиджак расстёгнут, белая блузка аккуратно подчёркивает фигуру, а юбка кажется непозволительно короткой, пока она сидит. Она была даже выше Чонгука на полголовы, но всё равно носила туфли на небольшом каблучке, никогда не подбирала волосы и любила рисовать маленькие золотистые звёздочки под глазами. — Камико-чан? Что ты здесь делаешь? — Хисока всегда идеально чувствует, когда необходимо прервать неловкую тишину.       Она закончила обрабатывать ранки и царапинки Чонгука, наконец скидывая все использованные палочки и ватки в мусорную корзинку в углу комнаты, играясь в «попаду-не-попаду», и пару раз всё-таки подходила и выкидывала то, что не долетело. Одноклассница словно никогда не чувствовала этого неловкого напряжения между Чонгуком и Камико, хотя то витало в воздухе, уже не раз грозясь взорваться подобно бомбе замедленного действия. Или специально делала вид, что не замечает всего этого. — Тебя ищу. Слышала как Рюичи орал на весь коридор, что «та блондинистая сука совсем охренела», — она скривилась, пока произносила чужие слова, а потом посмотрела на Чонгука всё так же недовольно. — Так и знала, что без него тут не обошлось.       И всё же, у Чонгука с этой девушкой что-то не складывалось. Она не была похожа на мягкую прилипчивую Хисоку, не церемонилась, не подбирала выражения, а всё равно держалась идеально и высокомерно, со своей прямой осанкой, красивой укладкой и холодным взглядом. Кажется, ей только не хватало маленького мальчишки на побегушках, чтобы тот включал пафосную и немного загадочную мелодию фортепиано из старого фильма про вампиров, когда она заходит в помещение. Не то, чтобы Чонгук не хотел с ней иметь дел. Ни с кем особо не хотел, да только кто-то всё равно сам его находил, продолжая цепляться за рукав поношенной рубашки. А Маруяма была лучшей подругой его подруги, поэтому пересекались они даже слишком часто, что никак его не радовало. И надо же было идеальной во всех отношениях девушке окружить себя двумя самыми мрачными людьми в этом здании.       Мрачными пусть и в довольно разном смысле этого слова. — Пускай эти два идиота разбираются без тебя, — она быстрым движением подхватывает Хисоку под руку и тащит её к выходу, пока девушка лишь растерянно моргает и оглядывается из стороны в сторону. — Хотя за «суку» я ему белую обувь отдавила. Теперь «суки» две, но это ненадолго, урод. Ты «Балерину» дочитала, да? Пошли, я не хочу видеть рожу этого старикана на дополнительных занятиях, — Камико что-то быстро тараторит, даже не оборачивается.       Она всегда такая. Чонгук её и правда ведь ни капли не интересует. И сам Чон это прекрасно понимает, облегчённо вздыхая. Лучше уж никакого интереса вовсе, чем нарваться на гнев этой «бестии». Хисока и Камико — солнце и луна, как любят иногда говорить вокруг. Они словно две прекрасные жемчужины, обе потрясающи, но впечатления одинакового никак не производят. И Чонгук опять соврёт всем и самому себе, если скажет, что никогда не посматривал на Маруяму, всё же в её внешности было что-то такое приковывающее взгляд, сильное и волевое. Все на неё засматривались. Но раз уж ему довелось ещё и провести рядом с этой невероятной девушкой чуть больше пяти минут — он старался о ней больше не вспоминать. — Но Чонгук, — где-то с коридора продолжало доноситься нытьё, в ответ на которое следовали односложные холодные ответы.       Чонгук поймал взгляд «утянутой» одноклассницы и лишь кивнул в ответ, так и говоря простое «Не переживай, всё равно не пойду». И ведь не пошёл, решив разве что подняться в уборную перед тем, как попытаться смыться с надоевших уроков. Дополнительные занятия никогда не были для Чон Чонгука угрозой, всего лишь поводом где-то провести время. Не сейчас ответить материал, так чуть-чуть позже. Есть ли разница? Ему — никакой.       И всё же пару маленьких кровавых капель, вытекающих прямо из носа, запачкали его рубашку. Застирывать одежду в школьном туалете — идея абсолютно ужасная, но было ли Чонгуку до этого хоть какое-то дело? Дома он бы не сделал намного лучше. Коридоры после звонка мигом опустели, потому ходить приходилось совсем тихо и аккуратно, не привлекая к себе лишнего внимания, стараясь и вовсе остаться незамеченным. Хотя он проворачивал подобное отнюдь не впервые, каждый раз казался каким-то маленьким игровым квестом, пройдя который можно двигаться по уровням немного вперёд.       Дверь в старые и не совсем чистые туалеты открылась с ужасно раздражающим скрипом, который слишком неприятно резал слух, заставлял поморщиться и втянуть плечи, он просто надеялся, что никто не слышал, а если и слышал — не обратил внимания. От старых писсуаров ужасно воняло каким-то порошком, смешанным со всеми остальными естественными запахами, на раковинах виднелись чёрные разводы, которые теперь замешивались к маленькими красными капельками, стекающими вниз, образуя лишь одну грязную кашу. Чонгук смотрел на себя в зеркало, видел лишь усталый взгляд и синеющие синяки под глазами, смятую рубашку и поношенный пиджак, слушал шум воды, медленно закрыл кран и вновь прислушался к продолжающемуся звуку. Звуку шумящей воды, доносящейся по правую руку.       Он резко обернулся, глядя на появившегося словно из ниоткуда незнакомца, смотревшего точно в зеркало, вот только не на своё отражение — прямо Чонгуку в глаза.       Чонгук готов поклясться — такие люди в этой школе не учились никогда. Какие? Настолько невероятные. Человек рядом и в отражении выглядел как ожившая скульптура, с идеально вырезанными чертами лица, тонкими руками, он напоминал принца из старых рассказов. Он не мог учиться здесь как минимум потому что к Чонгуку ещё никто не мог подкрасться вот так легко и совсем тихо, не сказав при этом ни одного глупого оскорбления или слишком «смешной» шутки. И именно это напрягло парня больше всего, заставляя поёжиться от неожиданно повеявшего холода.       Многие привыкли считать внешность определяющим фактором. Если человек красив, то он наверняка хороший, ему можно доверять. И сам Чонгук так думал какую-то часть своей недолгой жизни, пока не понял, что внешность — лишь пустая оболочка, на которую ему всегда было плевать. На кого-то красивого может и хотелось смотреть чуть больше пяти секунд, но имело ли это какое-то определяющее значение? Для него — нет. Но с этим парнем что-то было не так.       Чон чувствовал это скорее на подсознательном уровне, зачем-то продолжая эту утомительную игру в гляделки сквозь отражение. Ему не хотелось говорить с этим человеком. Не хотелось даже делать один случайный вздох, нарушая стоящую тишину, ведь незнакомец, казалось, и не дышал вовсе, он, как и его отражение, застыл с этой пронизывающей широкой улыбкой, напоминающей маску, каменной изваяние. В тёмных глазах мелькнуло что-то озорное, по-ребячески игривое, когда Чонгук понял, что эта красота пугает его. Не тем страхом, какой чувствуешь перед тем, как признаться в чувствах, не лёгким волнением перед экзаменами. Настоящим животным страхом. Казалось, ещё чуть-чуть и его улыбка пойдёт трещинами, оставляя на идеальном лице некрасивые следы.       Чувствуя, как кровь закипает где-то внутри, он подхватывает свой рюкзак и быстро движется к выходу, надеясь на то, что неожиданный гость не обратит внимания на него и продолжит играть в гляделки с прекрасным самим собой. Кем бы он ни был. У Чонгука не было ни капли желания выяснять то, что всегда можно спросить у всех знающей Хисоки. И всё же, стоя перед самым выходом, он оборачивается зачем-то скорее по инерции и нервно замирает, когда глазами встречается с этим же улыбающимся юношей, который смотрит только в глаза, даже не пытается окинуть взглядом старую форму, не старается оценить. Он смотрит так, словно исследует не то, что снаружи, а пробирается прямо в душу. Выжидающе долго смотрит и мягко кивает в сторону зеркала.       Секундного взгляда хватило, чтобы Чонгук выбежал из туалета, громко хлопнув дверью, и помчался по коридорам, не оборачиваясь.       Ведь отражение в зеркале оставалось неподвижным, по-прежнему улыбаясь и глядя куда-то вперёд, хотя сам незнакомец уже как пару минут стоял боком.       Выбежав из школы, Чонгук поискал глазами то самое окно. Ему просто хотелось убедиться в том, что всё это мираж, иллюзии его подбитого о шкафчики мозга. Но тот самый таинственный незнакомец лишь смотрел на него сквозь стекло и продолжал улыбаться, как будто улыбка застыла на его лице, словно маска, которую так и хотелось сорвать, чтобы посмотреть, что спрятано под ней. Улыбался и мягко махал рукой на прощание, пока Чонгук перепрыгивал через не самую высокую школьную ограду.       Уже сидя в собственной старенькой комнатушке неуютной квартиры, Чонгук пытается подумать ещё раз о том, что произошло возле этих самых грязных раковин. Но всё так же никак не может найти достойного объяснения. Ему приснилось? Показалось? Это было правдой? Все идеи звучали абсурднее другой, пока мозг упорно продолжал подкидывать неприятные воспоминания о широкой улыбке и ярко-красной шелковой рубашке, которая так напоминала пятно на его светлой школьной форме, которая казалась отпечатком осени на контрасте с его светлой кожей. Он думал о незнакомце вместо того, чтобы делать уроки, вместо того, чтобы нормально поесть, вместо того, чтобы отдыхать, как сразу и планировал. Казалось, все его мысли были сосредоточены вокруг одного единственного существа.       Был ли он один?       «Может это просто розыгрыш?», — очередная случайная мысль. Которая кажется действительно правдивой. Чонгук слишком хорошо знал свою репутацию, подобные шутки не были чем-то из ряда вон, просто в этот раз у них и правда вышло удачно, ужасно реалистично, видимо на этот раз хорошо постарались, чтобы от души посмеяться над его унижением, даже какого-то странного парня, может из средней школы, уговорили. Кто знает, вдруг дали денег или забрали те, что были.       Наконец успокоившись, Чонгук взял в руки телефон, который, как оказалось, весь был в уведомлениях о сообщениях от Хисоки, которая и правда волновалась о его самочувствии. Иногда даже жаль, что он ей не нравится ничуть в том самом плане. Время от времени было приятно представлять, какой милой они могли бы быть парой, чувствуй они друг к другу хоть что-нибудь. Думать о подобном стоило хотя бы ради перекошенного от ярости лица Маруямы в такие моменты. Подобные мысли заставляли даже Чонгука слегка улыбнуться. Теперь он чувствовал себя абсолютно спокойно, как и всегда привык. Постоянная тревога выбивала из колеи.       По телевизору шёл какой-то старый не особо интересный сериал, слезливая мелодрама, но даже его Чонгук зачем-то смотрел. Люди всегда жалуются на то, что главные героини молчат в тряпочку пару-тройку лет, а потом страдают, но Чон находил в этом что-то близкое. Разве что излишние страдания были ему не совсем свойственны, потому что он и не пытался запомнить столько деталей собственной жизни, не говоря уже о ком-то ещё. Размеренные голоса из телевизора прервал стук. Не в дверь, но совсем рядом, в стенку. Его отец как раз должен был вернуться с работы, но он никогда не пил в таком количестве, чтобы пытаться войти в квартиру буквально… сквозь стены? Встречаться с отцом совсем не хотелось, придётся выдумывать очередную легенду о том, что он забыл здесь в это время. И пока Чонгук хаотично продумывал варианты про болезнь учителя, звук сменился пару раз, вызывая новую порцию подозрений. — Пап, что ты делаешь? — он приоткрывает дверь и видит отца, который возится с небольшой именной табличкой у двери. Старая, с перечёркнутой надписью, валяется где-то у его ног, пока на стене аккуратно висит совсем новая, с двумя именами вместо прежних трёх. — А ты что здесь делаешь? — мужчина смотрит на него с явным возмущением, но сегодня что-то гораздо мягче, чем всегда. Видимо, не в настроении препираться или на днях уже высказал всё, что думал, и новых претензий пока не набралось достаточно. — Я деньги плачу, чтобы ты по дворам шатался и штаны просиживал?       Руки вновь берёт мелкая дрожь. Он отводит взгляд куда-то в сторону, натыкаясь на ту самую именную табличку, из-за которой и затеял весь этот бесполезный разговор. Он смотрел на неё и мечтал о том, чтобы отец вырезал оттуда его имя, но то перечёркнутое уже никогда не исправить. Взгляд становился лишь темнее. Наверное, будь воля отца, он бы и его вычеркнул. В конце-концов, он никогда его не любил. — Мы пойдём к ней завтра? — зачем-то спрашивает Чонгук, не зная даже, какой ответ хочет услышать кроме стандартного и простого «да». Но отец сегодня продолжает удивлять его, выдавая что-то совершенно непривычное и неприятное. — Я один, ты идёшь в школу, — Чонгук смотрит на него удивлённо и чувствует как никогда сильное желание занести кулак и ударить по чужому лицу. Теперь он решил не позволять ему видеться с родной матерью? «Настолько меня ненавидишь?». Но как всегда лишь молча смотрит, ждёт продолжения. — Забудь об этих венках уже, теперь их посвящают другому, больше года прошло.       «Больше года? Я и правда занимаюсь этим больше года?», — думал Чонгук, пытаясь вспомнить все те месяцы, когда приходил к мосту Итабаси, чтобы оставить венок белых красивых цветов. И каждый раз на следующий день не находил его на месте. Отец всегда говорил, что в день её смерти слишком сильное течение смывает цветы, волны подхватывают их и уносят прочь по воде, а Чонгук наивно в это верит. Знает ведь, что неправда, но всё равно кивает послушно, прислушиваясь к шуму неторопливой реки. Иногда он думает, что его мать ушла в день слишком сильного течения специально, просто хотела уплыть как можно дальше. Неужели и она его не любила? — Она и правда вырастила тебя слишком слабохарактерным, говорил же надо быть строже и бить, чтобы неповадно было, — мужчина грубо хватает его за руку и втягивает обратно в квартиру, пока Чонгук лишь молча пытается переваривать всю ту смешавшуюся в одну кучу информацию. Мысль о том, что его не пустят даже к одинокой могиле, потому что пора «отпустить». Боль прошибает кое-как обработанное запястье. — Бить, чтобы хоть в ответ мог не только мямлить что-то, сопляк, — строго говорит отец, усаживая сына в кресло и отходя куда-то на кухню. В его руках аптечка, а крепкая рука теперь перевязывает не столь серьёзные раны гораздо крепче и мягко касается лица, прикрепляя пластырь к носу. Мужчина проводит шершавой ладонью по нежной и слишком бледной коже, треплет по волосам и бросает короткое «Завтра я схожу сам, на выходных пойдём вместе», после чего скрывается где-то на той же маленькой кухне, недостаточно просторной, чтобы полностью спрятать силуэт человека за шкафами.

***

— Телефона нет? И телевизор не смотрите? — Намджун наконец отрывает голову от кучи книг, с которыми разбирался с самого утра, застав у прилавка полусонного Джина, который занимался уже не их починкой, а скорее скрап-букингом, приклеивая одну страницу вверх ногами к другой книге.       Сонно потирая глаза, он предложил свою помощь, надеясь получить милую благодарную улыбку, небольшую стопочку из пяти книжек и слова «Ты мой герой!», но вот уже битый час копается в десятой книге, собирая паззлы из оборванных страниц. И какой смысл их склеивать, если такие книги всё равно никто не купит никогда? Но куда больше его интересовал другой вопрос: кто смог их так порвать? Хотя по тому, как легко протирались и крошились совсем старые страницы, можно было предположить — над ними всего лишь надругалось само время, оставляя лишь смятые края, а где-то ещё и обугленные дырки прямо в центре листа, совладать с которыми Намджун был уже не в силах. Тогда Сокджин лишь молча брал книгу в руки, доставал лист бумаги и вписывал недостающий текст сам, аккуратно выводя иероглифы, оставляя Намджуна только растерянно хлопать глазами и недоумевать. «Он здесь всю жизнь проработал, что ли?» — неозвученный вопрос, граничащий с не самым вежливым «Твоя жизнь длилась тридцать тысяч лет? Как ты вообще можешь помнить то, что там было написано?». Вывод напрашивался самый простой — хозяин книжной лавки посвятил всю свою жизнь книгам, не занимаясь больше, видимо, вообще ничем. — Нет и не смотрю, — тихонько кивает в ответ, откладывая очередную исправленную книгу в небольшую картонную коробку. — Пустая трата времени. — И даже видео с милыми котятами? — Я что, котов на улице мало вижу? — Намджуну остаётся только глупо смотреть на него в ответ, поражаясь этой непробиваемой наивности. Сонный Сокджин так сильно отличался от себя привычного: не совсем сфокусированный взгляд устремился куда-то сквозь книжные полки, а руки выполняли любую работу уже скорее просто по привычке, он пытался улыбаться, но улыбка долго не держалась, а веки чуть опускались.       Сокджин сидел, подперев щёку рукой, пока второй выводил несколько недостающих иероглифов, не теряя ни грамма аккуратности почерка. Намджуну казалось, что линии всё равно останутся идеальными, даже если он ляжет на пол и зажмёт ручку двумя пальцами на ногах. Золотистые тени на глазах смазались, а маленькие блёстки оседали на длинных ресницах, пока он воспринимал любой вопрос слишком буквально. За эти пару дней Намджун уже немного научился чувствовать, когда одно настроение Джина граничило с другим. Всё же, он не был слишком талантливым специалистом в области психологии, но даже так, умел немного очерчивать границы и прощупывать почву. — Но это всё равно не то, давайте покажу, — смеётся задорно, наконец находя повод отодвинуть книги подальше. — Не отлынивай, — Сокджин только зевает громко и роняет голову на деревянную столешницу. Будь в его руках длинная кисть, сразу бы испортил все иероглифы, так старательно выведенные. — Господин писатель, ты сам вызвался мне помочь, помнишь? — снова улыбается, глядя из-под мешающейся слегка чёлки.       Ему бы самому пойти поспать, думается Намджуну, да только и отпускать ведь совсем не хочется. Идея остаться наедине со старыми откровенно говоря испорченными книгами, вдыхать этот уже пропитавший воздух запах отсыревших страниц не казалась чем-то слишком романтичным, а так можно было хотя бы немного поговорить. Почему-то мысль о том, чтобы провести с Сокджином ещё час ощущалась слишком навязчивой, но в тот же момент всплывшей совершенно из ниоткуда. В его компании время текло ощутимо быстрее и гораздо… Приятнее?       Не слишком громкий, но довольно резкий стук в дверь отвлёк от неожиданно смущающих мыслей, рассеивая эту неизвестную дымку сомнений и глупых идей. В проходе стояла женщина, сжимающая маленький белый конверт в руках. Её костюм был идеально выглажен, длинные волосы уложены в красивую, но незамысловатую причёску, только во взгляде сквозило абсолютное отчаяние, граничащее с подступавшей к горлу истерикой. Тяжело было скорее не почувствовать что-то неправильное и тяжёлое. Намджун быстро поднялся с пола, аккуратно дотронулся до плеча Сокджина, но тот словно в один миг растерял всю свою сонливость, глядя на женщину абсолютно нечитаемым взглядом. И именно он заговорил первым: — Сугимото-сан, как вы себя чувствуете? — он спрятал руки в длинные и свободные рукава своей рубашки, сложив их на груди. Сокджин собирался сказать ещё пару слов, когда на прилавок прямо перед его носом упал этот самый конверт. — Это приглашение на, — женщина говорила спокойно, но Намджун чётко мог слышать, как её голос почти-почти срывается. — на похороны моего мужа. — Его тело всё-таки нашли? — интересуется Сокджин совсем буднично, словно они не обсуждали уже мёртвого человека. И Намджун готов был сейчас дать ему сильную затрещину. Нельзя же так с людьми всё-таки.       Слёзы, скапливающиеся в уголках глаз этой женщины, наконец скатились вниз по щеке. Тихие всхлипы разносились по небольшому помещению магазина, пока она сама быстрым движением руки достала из своей чёрной сумочки маленький аккуратный платок и попыталась не дать туши некрасиво размазываться по усталому лицу. Почему-то Намджун чувствовал, что должен вмешаться именно сейчас. Он хотел заварить хотя бы чаю, но Сокджин одним взмахом руки остановил его, без слов приказывая сесть на место и не дёргаться лишний раз. Сейчас его взгляд казался даже слишком холодным, а Намджун никак не мог понять — почему. — Да, но я до сих пор всё же боюсь, что похороню не своего мужа, — она слегка опирается на прилавок и смотрит куда-то в сторону книжных стеллажей. — Его… Нашли плывущим по течению, не здесь, но не очень далеко, — Намджун видел, как тяжело ей давались все эти слова, но Сокджин лишь молча слушал, даже не пытаясь остановить или вставить свои излюбленные замечания. В какой-то мере он давал ей высказать всё, что творится на душе, да только и сам Намджун не сразу это понял. — Его тело, я узнала его лишь по костюму, глаза исчезли, руки, ноги — всё сломано, только этот дурацкий венок в руках!       Женщина сжимает руку в кулак, словно стараясь длинными аккуратными ногтями до крови пронзить кожу, медленно выдыхает и вновь берёт себя в руки, возвращая взгляду прежнее напускное спокойствие. — Простите, просто эти цветы, в последние дни их слишком много, мне от одного их упоминания тошно, — она покачала головой и, подправив сумку на плече, направилась к выходу из магазина. — До встречи, Джин-сан и, эм… — Намджун. — Да, Намджун-сан, очень приятно.       Женщина, которую Сокджин назвал Сугимото, всё-таки ушла, оставляя после себя лишь недолгую немного неловкую тишину и маленький конверт, на который теперь смотрели две пары глаз: одна с любопытством, вторая — с толикой раздражения. Намджун всё же не слишком сильно хотел играть в молчанку, потому быстро раскрыл конверт, передавая содержимое Сокджину, чтобы тот смог всё прочитать и перевести. Дата, место, имя погибшего — всё стандартно, но в таких вещах и не нужны изыски. Впрочем, волновало Намджуна не столько это приглашение, сколько сам погибший, о котором он, в отличие от Джина, слышал явно впервые. — Этот покойный человек не слишком вам нравится, да? — спрашивает он аккуратно, вновь взяв в руки старую книгу, словно ненавязчиво пытается завязать разговор, чтобы на самом деле получить нужную информацию. И Сокджин ведь отнюдь не дурак, сразу видит и тихо посмеивается в ответ, опять скрещивая руки на груди.       Он наконец вышел из-за стойки, чтобы отнести загруженную картонную коробку к одной из полок. — Как же ты догадался? — вопрос, наполненный сарказмом отчего-то повеселил Намджуна. — Я знал его достаточно, чтобы сказать — отвратительнейший по своей натуре человек, но госпожа Сугимото и правда любит его. Наверное, с ней он вёл себя довольно прилично, несмотря на то, что часто уходил проводить время без неё, если ты понимаешь, о чём я, — голос, разносившийся откуда-то из глубины комнаты, был довольно раздражённым. Сокджин с грохотом опустил коробку на пол и начал расставлять книги по специально освобождённым для них местам. — Неужели никто не будет расследовать это дело? — неожиданно интересуется Намджун, мотая тонкую страничку из стороны в сторону. Та, к его огромному ужасу, лишь с совсем тихим треском рвётся, так что он спешит закрыть книгу и, невинно улыбаясь, посмотреть куда-то в сторону. Маленькая деревянная табличка «Я ничего не делал» так и просится украшением на лоб. — А что его расследовать? Утопился и всё тут, напился скорее всего как всегда, тоже мне, офисный клерк, — бурчит Сокджин, всем своим видом явно показывая, что не очень хочет обсуждать этого человека, да будь его воля, только бы подтолкнул к краю и приветливо помахал на прощание.       Подобная неприязнь от столь жизнерадостного человека ощущалась слишком непривычно, Намджун мог бы даже назвать это чем-то странным, в голове не укладывающимся. Но сегодня Джин явно встал с другой ноги. Или же. Он вообще не вставал. Да и не ложился тоже, вот поэтому и ходит с надутыми губами и уставшим лицом. Кто бы мог подумать (уж точно не Намджун), что работа в книжной лавке почти без посетителей может быть выматывающей настолько, что он даже позабудет о своём небольшом каждодневном ритуале на заднем дворике. Одинокая бесхозная могилка всплыла в голове как раз кстати, ведь Намджун чувствовал, что снова не получает полного ответа, вот только в этот раз отступать на полуслове вовсе не хотелось. — Но она же сказала, что тело было изуродовано! Или до этого в реке утопился боксёр, м? — очевидно неудачная шутка, о которой Намджун пожалел спустя одну секунду, пока не услышал в ответ громкий смех. Пугающе громкий он бы сказал. — Да, и окулист за неделю до него, — Сокджин смеётся неприлично громко, пока в голове Намджуна две мысли скрещиваются попеременно. «Ужасно» — об этой отвратительной шутке, над которой смеяться должно быть стыдно. И «Какой же он всё-таки красивый». Вот от последней становилось не по себе, но в который раз он ловит себя на том, что слишком задерживается взглядом на чужих мягких, чуть отрастающих волосах, милых щеках и тонких длинных пальцах, которые хотелось сплести со своими на секунду, чтобы согреть, ведь, каждый раз, стоило им случайно соприкоснуться, руки Сокджина оказывались совсем ледяными. — Это заведомо пустая идея, но если так хочешь поиграть в следователя, то почему бы тебе не взять этот инцидент за основу к своему рассказу? Или ты забыл о том, что я всё ещё зову тебя писателем по какой-то причине, — парень пожимает плечами и возвращается, доставая откуда-то маленькую кружку для чая и коробку вагаси в виде аккуратных розовых и жёлтых цветков.       Намджун заметил, что Сокджин сам никогда не притрагивается к сладостям, всегда достаёт для прикипевшего к необычному вкусу Намджуна, только пьёт чай понемногу, изредка заглядывая прямо в глаза, словно желая спросить что-то. — А это идея, — Намджун посвистывает чуть-чуть и поднимается наконец, но не для того, чтобы столь любезно ответить на приглашение на их маленькую уже традиционную чайную церемонию, а для того, чтобы накинуть ветровку и нерасторопным движением схватить блокнот и ручку. — Пойдём. — Пойдёмте, — уже не отрывая взгляда от давно остывшего чая отвечает Сокджин, медленно помешивая его ложкой зачем-то. Он точно не торопился вставать с места, только чувствовал, как вся эта глупая идея, брошенная в шутку, определённо выйдет ему боком, пока смотрел на довольно улыбающегося во все зубы Намджуна. Намджуна, который лишь кивал, словно маленький болванчик и подкинул ему тот самый красный бумажный зонт.

***

— И когда он умер? — с видом настоящего профессионала спрашивает Намджун, топчась на мосту вот уже минут пятнадцать, делая какие-то абсолютно неважные пометки в собственном блокноте, которые потом вряд ли даже вспомнит.       Совсем рядом с ним стоит Сокджин — делает то, что привык делать: держит над головой раскрытый зонт и выглядит безмятежно прекрасно в собственном спокойствии. Ветер слегка колышет его волосы, но только взгляд его всё же растерянно блуждает по перилам, что не укрывается от Намджуна ни разу. — Джин-сан, — каким же чужим кажется такое обращение. За два дня, проведённые в магазинчике, он слишком привык к мягкому и приятному «Сокджин», потому теперь давит столь стандартное обращение едва ли не переступая через себя. Сокджин в ответ только хитро посмеивается, глядя на все его потуги лишиться памяти в доли секунды. — Вы меня слушаете вообще?       И на это глупое «Вы» обращаться к нему тоже не хотелось. Надоело. — Отойди от края, — отвечает Сокджин, не говоря больше ни слова ещё где-то пару минут. Но, видя как Намджун раз за разом туда возвращается, наконец подходит ближе и резко оттягивает за руку поближе к себе, едва ли не заставляя стоять рядом, прижимаясь к ощутимо холодному даже сквозь ткань плечу. — Или тебе напомнить, как я сам тебя отсюда вылавливал? — Хорошо-хорошо, я понял, вы не в настроении сегодня, — Намджун смотрит на то, как чужая рука продолжает держать его за рукав. — Отпустите меня? — Нет, — строгий тон и привычная улыбка. Теперь он похож на себя обычного чуть больше. — Сугимото-сан искала его в тот вечер, так что, я думаю, он пропал незадолго до этого? Может быть за день-два.       Сокджин забавно кривляется, намеренно делает слишком задумчивое лицо, изображая непрекращающийся мыслительный процесс, смотрит на то, как весёлая улыбка с лица Намджуна с каждой секундой осознания объекта пародии всё гаснет и посмеивается сам, всё-таки отпуская чужой рукав, так и говоря серьёзным взглядом «Я за тобой слежу». Но Намджун видит, что ему и правда нет никакого дела. Впрочем, в голову Намджуна закрадываются отнюдь не самые приятные воспоминания. Проливной дождь и белые слишком свободные одежды, пустые глаза и белый венок, падающий в воду, как и человек, бесследно исчезнувший следом. Человек, которого там «не было». Намджун готов отдать свои последние копейки за то, что ему не показалось в тот день. Такое чужое и незнакомое имя, струящаяся шелковая накидка и тихий голос, говорящий «она погибла из-за меня». И он следом за ней. Тоже. — Всё ещё думаешь об этом, господин писатель? — украдкой спрашивает Сокджин, сам облокачиваясь о невысокие перила. — Ты ведь только переехал и, должен признаться, я тебя, наверное, слишком нагрузил в тот день.       «Кто бы говорил, ты ведь и сам не спал сегодня», — неозвученная мысль повисла в воздухе. — На его месте мог быть я? — совсем тихо спрашивает Намджун, глядя куда-то в воду, словно надеясь услышать ответ именно оттуда, вот только ответ слышится совсем поблизости, а его вновь оттягивают от края. — Не мог, — резкое и даже злое. Намджун чувствовал, как сильно сегодня играет на нервах этого всегда весёлого и беззаботного человека, но отчасти было в этом что-то приятное. Слегка. — Я уже говорил тебе в тот день, — короткое воспоминание, но столь многозначащая фраза, которую он, если честно, каждый день вспоминает перед сном, обдумывая ещё пару сотен раз, сравнивая с незнакомцем из сна, которого с тех пор никогда больше не видел. — Пошли-пошли назад, я вообще-то голоден!       В начинающем канючить и пихаться локтями Сокджине Намджун наконец узнаёт того самого владельца книжной лавки, который задорно подмигивает и загадочно улыбается постоянно, так и норовя мягко подозвать и всучить ещё пару коробок на «расставить по местам». И от этого становилось как-то легче на душе, а непрошенные мысли о речных духах — был ли он он самом деле — исчезают где-то на задворках сознания. — Но мы ещё поговорим об этом на месте! — напоминает он, следуя за Сокджином назад едва ли не под руку, чувствуя себя ребёнком, которому показали сладость, спросили «Хочешь?» и спрятали, получив удовлетворительный ответ, больше не объясняя и не говоря ничего. — Конечно-конечно, — хитро ухмыляется и только прячется под зонтиком, стремительным шагом уходя в сторону.

***

— Гоку. Агари!       Вот и поговорили. Короткое, но такое довольное «Я снова выиграл» едва слышным эхом отдаётся от стен, а куча разных карт вновь раскидана по полу. И, если честно, в этот раз Намджун справлялся с игрой ещё хуже, чем в первый, потому что напрочь забыл все правила, которые Сокджин ему когда-то объяснял. Опять какие-то комбинации, которые напрочь стираются картой человека под дождём. Но теперь гораздо интереснее было следить не за ходом игры, но любопытным взглядом блуждать по нарисованным узорам, ведь многие карты начинали обретать смысл, обзаводиться даже некоторыми ассоциациями.       Особенно «человек под дождём» — карта, которая могла для этой игры слишком много. Чужие ходы размывались в грязные следы, как вода, смешиваемая с песком в холодный осенний день. Таинственная фигура медленно обретала очертания: идеально ровная спина, тёмные хакама и каждый раз рубашки со свободными рукавами и необычными узорами на воротнике. За его фигурой все остальные казались совсем незначительными, стоило только подобраться к победе — она ускользала с теми самыми каплями дождя, под мерные тихие шаги и хитрую усмешку на лице одновременно уже таком привычном, но каждый раз показывающемся с совершенно новой и неизвестной стороны. — Потому что я всё ещё не понимаю, как в это играть, — они сидят вот так уже битый час, Сокджин давно перестал утруждать себя лишними объяснениями, оставляя за собой победу за победой, а Намджуна с одной конкретной мыслью. «Всё, чем этот человек занимался в своей жизни — чтение книг и игра в дурацкие карты». И было в этом что-то обворожительное.       То, как он мог вот так просто сидеть и дружелюбно улыбаться, подкладывая какие-то карты то в одну сторону, то в другую. Ему даже не нужно было жульничать, чтобы победить. То, как он весело смеялся, напрочь выкидывая из головы ненужные заботы и вспоминал только о том, сколько книг осталось подлатать, предлагал допить наконец тот уже в сотый раз остывший чай и посмотреть, как медленно расцветают те маленькие цветочки на заднем дворе. Вся эстетика его существования была такой, и Намджун хотел бы уметь так же. Да только к одной навязчивой мысли липла другая, а за ней ещё десять таких же абсолютно ничего не значащих, ненужных и назойливых.       Кем был ему этот человек? Никем. Сокджин говорит, что он вообще не стоит внимания. Тогда почему? Почему раз за разом он возвращается мыслями к мосту и той самой дождливой ночи, когда без раздумий готов был прыгнуть следом, цепляясь руками за тонкую юкату? Сейчас он даже не вспомнит, какой она была на ощупь. И была ли вообще. Но зато хорошо вспомнит, как чужие холодные руки сомкнулись на талии и потянули назад, как злобный взгляд грозился прожечь в его лбу несколько дырок, как злился он совсем не на него, а на… ? «Сокджин куда больший скептик, чем я», — иногда мелькает в голове. Хотя кто-кто, а Джин меньше всего похож на человека, игнорирующего любые упоминания о будоражащих кровь пугающий историях. — Я надеюсь тебе не придёт в голову пойти к мосту ночью, пока я буду спать? — он спрашивает в шутку, но Намджун точно слышит в этом тоне серьёзные и строгие «родительские» нотки, от которых так и хочется выпрямиться по струнке и ответить «никак нет, ваше высочество». Сегодня для него определённо день неудачных каламбуров. — В конце-концов, я всегда могу закрыть твою дверь на ключ, — он мило подмигивает (опять) и выходит, заставляя Намджуна прислушиваться к так и не раздавшемуся щелчку замка.       Конечно же Сокджин бы не запер его, но то, как он это говорил — Намджун даже поверил ему на секунду.       Уходя, он вновь оставил множество карт на полу и ни словом не заикнулся о муже госпожи Сугимото. Похоже, игра в следователя и правда интересовала только Намджуна. Всем своим видом Сокджин так и говорил — он выше того, чтобы выяснять, почему какой-то пьяница и изменщик бросился с моста. И в этом его можно было понять. На секунду он попробовал представить человека в старом традиционном одеянии, склонившимся над уже мёртвым телом. Представил, как красивая рука с длинными тонкими пальцами проводит по лицу, размазывая тоненькие кровавые дорожки и прячет улыбку в длинном рукаве.       Лицо незнакомого образа, всплывшего в голове, Намджун поспешил перенести на бумагу: незамысловатые слова и короткие описания. Но черты лица человека в тёмных одеяниях даже в его голове не были чёткими, он видел лишь обрывки — хитрый прищур, кроткая улыбка. Пытался представить на месте речного духа Сокджина — никуда не шло, это совсем не его образ. Сокджин давно обрисовался в его голове совсем иначе, как идеальный студент эпохи Тайсё далёких двадцатых годов, слушающий в свободные дни песни Сумако Мацуи, водящий немногих друзей в кинотеатры на премьеры, а после — вечерами играющий в карты в перерывах между домашним заданием.       Тогда быть может Юнги? Тот самый эфемерный дух, которого Намджун видел. Ведь… Время совпало слишком правильно. Сокджин говорит, что всё это глупости, но, не окажись «человек под дождём» поблизости, он бы и правда погиб. Последовал за чем-то, чего даже могло не быть. Но Юнги не улыбался ему ни разу за то их короткое знакомство, не смотрел с хитрым прищуром — только лишь со всепоглощающим одиночеством и усталостью. Оттого Намджун воспринимал его, как кого-то, о ком может вспомнить. И если бы он не был его вероятной галлюцинацией, Намджун бы хотел увидеть его вновь. И почему у его книжного образа должно быть знакомое лицо? Глупая идея. «Прогонит ли меня Сокджин прочь, если я уйду сейчас?», — мысль вернуться к тому самому мосту вновь проникала под кожу, как будто её туда подталкивал кто-то ещё, она казалась неприлично навязчивой и такой неуместной, но одно простое «хочу» как будто перечёркивало все другие аргументы. Ручка так и осталась лежать на столе. Глядя на незавершённое описание, Намджун думал о том, что писать о ходе расследования у него не вышло ни днём, ни сейчас, но те пару неловких строчек о «сидящем под высоким деревом духе в красивых одеждах» — звучали по-настоящему таинственно и пугающе.       Он должен узнать больше. И сделает это совсем скоро. Но уже не сегодня.

***

— Это были детективы! Как в кино, говорю тебе! — девушка сидела за партой и неспешно наматывала светлую прядь на палец, воодушевлённо поглядывая на двоих людей рядом с ней, которые, казалось, только кидали друг на друга недовольные взгляды. — Они такие красивые! Никогда раньше их тут не видела!       Вторая девушка с длинными распущенными волосами, в уже такой привычно короткой юбке, длинными ногтями постукивала по столу, пока сам Чонгук сидел на стуле рядом, приобняв его за спинку, положив голову на собственные сложенные руки. Не самая удобная поза, но чтобы скоротать так перемену, выслушивая всякие удивительные истории, — идеально. А сегодня Хисоке точно было о чём рассказать, вот уже целый день она пересказывает им невероятную историю о двух «невероятно классных красивых детективах, которые точно расследовали дело пропавшего кого-то там!» — Ты что, шпионила за двумя незнакомыми мужиками? — резонно спрашивает Камико с явным недовольством, написанным едва ли не на лбу жирными иероглифами. — Не шпионила, — Хисока пытается оправдаться, машет руками из стороны в сторону, пока Чонгук молча наблюдает за тем, как слегка краснеют её щёки. — Подслушивала просто.       Его мысли всё равно сегодня где-то не здесь. Он смотрит на одноклассницу, но как будто совсем насквозь, куда-то через стену, постоянно возвращаясь то ко вчерашнему пугающему розыгрышу, то вспоминая, как отец отказался взять его с собой. И от разболтавшейся девчушки это ни коим образом не спрячешь, она тут же встряхивает Чона за плечо и крепко сжимает ладонь, глядя умоляющим взглядом, как у маленького беспомощного щеночка. — Ну хоть ты, Гуки-кун! — она надула губы, но всё же быстро отпустила его. — Скажи, что я не сделала ничего плохого! — А что ты сделала?       Её удивленное и расстроенное одновременно выражение лица стоило того, чтобы её вновь переизбрали главой клуба актёрского мастерства. Хисока изобразила крайнюю степень отчаяния, падая лицом на парту, зарываясь руками в собственные длинные светлые волосы. Которые как-то вроде нельзя было осветлять, но все давным-давно забыли об этом правиле или упорно делали вид, что его никогда не существовало. — Я точно видела, он ещё спрашивал, — она попыталась передать то самое задумчивое выражение лица, не без крайней комичной пародийности конечно. — «И когда он умер?». Вот так он сказал! А тот детектив с ярко-красным зонтиком ответил, что на днях!       На её громкие разговоры о чьей-то мёртвой туше все остальные в классе слетались как маленькие мушки, сбиваясь в одну стайку, чтобы только расслышать получше, чтобы только быть в курсе всех последних новостей и событий. Так вокруг странной компании двух первых красавиц школы и Чон Чонгука собралась целая толпа людей, пытаясь оттеснить последнего куда-то в сторонку, словно он лишь мебель — несерьёзное и ничего не чувствующая. Но сейчас Чон и правда ощущал себя кем-то вроде декоративной лампы — он здесь был, а для чего — и сам пока не мог сказать. — Они такие классные! Один такой с забавным акцентом, в потёртых джинсах и классной ветровке, а второй… Ну, совсем наоборот! — она много махала руками, словно стараясь передать фигуры из собственного воображения какими-то незамысловатыми жестами, много смеялась, отчего история казалась всё менее правдивой, но оттого не менее интересной. — У него был ярко-красный бумажный зонтик, чёрные хакама и красивая рубашка светлая, знаете, тоже как часть традиционной одежды, вот! Они выглядят как полные противоположности и оба такие красавчики, — Хисока расстягивает слова и вновь мечтательно падает на парту, обхватывая её руками. — Парень с красным зонтиком и в традиционной одежде? — Камико, до этого не особо интересовавшаяся её рассказом, неожиданно подключилась к разговору с насмешливой и горделивой ухмылкой на лице. — А он разве не в книжном работает? Я видела его как-то раз. — Ого, Маруяма умеет читать, — слышится откуда-то неподалёку насмешливое оскорбление. Девушка резко оборачивается, чтобы найти обладателя столь острого ума, но много искать ей точно не приходится, вчерашнего парня в белых кроссовках она хорошо помнит. — Убью козла, — произносит она полушепотом, поднимаясь из-за стола по направлению к источнику неприятных «комплиментов», оставляя Чонгука и Хисоку вместе с никуда не девшейся толпой.       Впрочем, Чонгука история тоже не впечатлила слишком сильно. — Как парень в худи и потёртых джинсах может быть детективом? Да и раз он ошивается с продавцом книжек, то они просто проходили мимо, вот и всё, — подмечает он, слегка приподнимая голову на пару секунд, наблюдая за тем, как на лице девушки так и читается обида вперемешку с досадой от неудавшейся заварушки. — Да, но они всё ещё классные, может сходим к ним в магазин, м? — в последней надежде спрашивает она, цепляясь за Чонгука, как за единственную надежду интересно провести остаток дня. — Пас, «красавчики-детективы» меня не волнуют, — он только отмахивается, явно больше не настроенный на разговор о чём-то подобном, как в ту же секунду звенит звонок. Удивительно, как Чонгук привык считать начало урока спасительной ниточкой для себя самого.       Оставаться на уроках сейчас ему совершенно не хотелось, не в день, когда он должен был навестить свою маму. Так много он хотел сказать ей, так много показать. Чонгук смотрит в окно на пролетающих мимо небольшими стайками птиц, смотрит на то, как цветут цветы и оттенки возвращаются к деревьям. Весна — время, когда всё вокруг обретало новую жизнь, но ему казалось не более, чем мёртвым сном. Всё вокруг, но не он сам. Именно весной Чонгук чувствовал, как последние силы покидают его, последние слова уходят в землю, к могиле матери, чтобы потом начинать год заново. Для него это уже что-то вроде ритуала, отмечать Новый год весной.       Подхватывая свой полупустой рюкзак, Чонгук забегает в одну из немногих уборных перед тем, как в очередной раз сбежать с последнего урока. У них здесь не слишком элитная столичная школа, чтобы людям было не совсем всё равно на то, как же ты проведёшь последние часы дня, куда пойдёшь вместе очередного урока, на котором просто слишком лень сидеть и ждать его конца. Воспоминания о парне, отражение которого жило отдельной жизнью, отпечаталось в его голове отдельным рисунком, а ночь, проведённая в размышлениях, дополняла и без того слишком жуткий образ новыми деталями.       Глаза с хитрым лисьим прищуром, казалось, видели все его страхи совсем насквозь.       Но в этот раз в помещении никого не оказалось. Чонгук чувствовал, как ни с того ни с сего мелко дрожат руки, хотел ради своего минутного спокойствия постучать во все те немногие кабинки и убедиться в том, что всё это — кривая улыбка, мягкий, но пронзительный взгляд — всё то, что видел вчера — не больше, чем розыгрыш. Очень удачный и в то же время абсолютно провальный. Вокруг и правда не было ни души. Парень умылся ледяной водой, вновь пристально посмотрел в зеркало и закрыл кран, прислушиваясь ко всем доносящимся поблизости звукам. Шум воды прекратился, потому что именно он выключил воду.       Теперь казалось даже слишком тихо, но потому было как-то спокойнее. В школе во время уроков и должна стоять абсолютная тишина.       Уже выбегая на улицу через задний двор, Чонгук вновь обернулся к небольшому окошку на втором этаже и почувствовал, как собственные ноги ощущались слишком лёгкими, совсем ватными. Казалось, он не то, что не сможет уйти, но даже стоять ровно больше не сможет. Но лишь один вариант ответа казался ему правильным. Бежать отсюда как можно дальше.       Тот парень смотрел через окно прямо на него и дружелюбно махал рукой. То ли здороваясь, то ли прощаясь.