Выбор

      — Почему именно он? — Вирга хитро прищурился, на миг оторвавшись от упражнений, а затем медленно изменил позу. Его худое тело изогнулось под немыслимым углом, и седая грива повисла до самой земли, скрыв за собой обращенное вниз лицо.       Даже здесь Вирга предпочел оставаться стариком. Вполне вероятно, он просто не помнил себя в молодости, сосредоточившись на более важных с его точки зрения вещах. А может быть, ему просто так нравилось.       Пустошь ответил не сразу — сперва он выбрал более устойчивое положение, чтобы мыслям ничто не мешало. Теперь, когда мышцам не требовалась разминка, тренировка приобретала совершенно иное значение. Являясь самым привычным для воинов средством концентрации, она помогала сохранять самосознание, а следовательно, выбранную форму. Без этого здесь легко было потеряться и упустить грань, отделяющую собственную сущность от побочной информации.       — Он был единственным, кого я не доучил, — Пустошь недовольно дернул жвалами и тут же поджал их. Самцу не понравился этот контекст. Так сказал, как будто какие-то обстоятельства помешали. На деле же сам прекрасно знал, что не доучит. И все равно почему-то взялся.       Вирга принял более простую позу и с сомнением поглядел на собеседника.       — Он вряд ли сможет унести полученные знания за пределы сна, ты это понимаешь.       — Понимаю. И все же, ты — приходил ко мне.       — Буквально пару раз, — Вирга непринужденно хмыкнул и наконец уселся на песок, скрестив и поджав под себя ноги. — Когда ты сам звал. Все остальное — по-видимому, был не я.       — Я умел отличать, — усмехнулся Пустошь. — Настоящий ты всегда был несносен.       — Пусть так. Но ты забываешь нечто важное: я-то тебя в свое время доучил. А этот малек не поймет. Просто спишет все на воспоминания.       — Знаешь… Так будет даже лучше.       Подросток тихо мурлыкал, нежась в объятиях порожденного его же собственными мыслями спрайта в виде крупной самки с медово-золотистой кожей. Спрайт, ласково улыбаясь, перебирал гриву малька призрачными пальцами, гладил шею и плечи, щекотал под челюстью, воркуя с любовной материнской интонацией.       — И сколько ему было на момент твоего ухода? — подняв брови, Вирга с изумлением уставился на умиротворяющую картину.       — Тридцать-то уже было годков, — вздохнул Пустошь.       — Что же с ним не так?       — По-моему, и так все понятно…       Их взгляды вновь устремились на юнца, который все так же блаженно потягивался среди мягких подушек, подставляя спрайту голову и бока. В какой-то момент контуры его тела дрогнули и начали постепенно меняться, придавая мальчишескому облику больше взрослых черт. И вот уже перед глазами старших был не малек, а молодой воин, облаченный в доспехи. Его жвала выросли и искривились, под шкурой вздулись мускулы, а грива удлинилась, и вместо яркой тесьмы, что была в нее вплетена, проявились кольца почета.       Теперь зрелище казалось странным даже для сна. Охотник в полном обмундировании и при оружии продолжал настойчиво бодать руки самки лбом, побуждая гладить себя с требовательностью избалованного детеныша, а спрайт послушно потакал этим капризам, вполголоса нашептывая смешные и ласковые слова.       Вирга присел на корточки и задумчиво подпер подбородок кулаком, очевидно, пытаясь проанализировать увиденное.       — Ты знаешь, кто это? — спросил он.       — Я не видел его мать, но думаю, это она, — предположил Пустошь. — Гроза как-то упоминал редкую окраску ее кожи.       — Помнится, мне в его годы самки снились совсем в ином контексте, — усмехнулся шаман.       — Возможно, до Сезона еще просто далеко, — попытался оправдать своего воспитанника воин, однако то, что произошло следом, уже не поддавалось разумному объяснению. Спрайт тоже начал меняться. В отличие от сына Грозы, он принялся уменьшаться и истончаться, приобретая нехарактерные для яутжа черты.       Наблюдатели потрясенно замерли, а затем в недоумении переглянулись, ибо Матриарх на их глазах только что превратился в женскую особь… умана! При этом спрайт и не подумал прекращать своего занятия. Миниатюрные ручки мягкотелой самочки все так же ворошили гриву урчащего охотника, а тот все так же ластился к ним, как будто не замечая «подмены».       — А об этом ты что-нибудь знаешь? — поинтересовался Вирга.       — Увы… — Пустошь лишь озадаченно качнул головой.       — Сумрак? — он осторожно приблизился к забавляющемуся с образом, извлеченным из собственной памяти, самцу и еще раз окликнул. Вирга предпочел остаться в отдалении, не пересекая границ чужого сна.       Сын Грозы немедленно прекратил мурлыкать и вскочил на ноги, тут же съежившись в прежнего подростка — такого, каким Пустошь впервые забрал его с отцовского корабля.       — Учитель? — на Великого, как когда-то давно, устремился наивный и преданный взгляд.       — Кто это? — Пустошь указал жвалами на уманку, которая застыла подле Сумрака безжизненной голограммой. Личико мягкотелой лишилось всякого выражения, руки безвольно опустились. Немудрено, ведь ее реальный прототип — чем или кем бы он ни являлся — никогда не встречался с наставником юнца в реальной жизни, и потому сын Грозы попросту не мог себе представить, как бы она отреагировала на появление Великого. А спрайты не имеют ни собственной воли, ни разума, они лишь делают то, что должны делать в понимании своего создателя.       Сумрак потупил взор и смущенно застрекотал, но не смог сказать ничего вразумительного. Однако Пустошь решил не настаивать на ответе. Гораздо полезнее было сейчас отвлечь молодого воина от этих сомнительных мыслей. Не от хорошей жизни ему подобное мерещилось. Лишь бы не регресс… Пустошь никому не признавался в этом, но определенные надежды он на этого малька возлагал — вопреки всем его странностям. И обмануться не хотелось. Особенно сейчас.       — Время тренировки, мой ученик, — широкая ладонь легла на острое мальчишеское плечо. — Я хочу посмотреть, помнишь ли ты мои уроки.       — Я упражнялся, каждый день упражнялся, Великий, — юнец немедленно сделал большие честные глаза.       — Покажи.       Пустошь заставил копье появиться в его руке, а затем визуализировал оружие для себя. Сумрак тотчас же подтянулся и принял почти что безупречную боевую стойку, одновременно сделавшись старше на несколько лет. Недурно… Стало быть, примерно такой уровень у него был сейчас и наяву. Неужто и правда упражнялся?       — Ноги, — наставник придирчиво осмотрел позицию и, приметив вечную ошибку ученика в постановке стоп, слегка ударил тупой стороной копья по голени юнца. Сумрак мигом вернулся к внешности восемнадцатилетнего пацана и поспешно исправил стойку.       Пустошь удовлетворенно рыкнул и бросил беглый взгляд в сторону спрайта. Лишившись внимания сына Грозы, тот начал терять форму. Контуры уманки заметно побледнели и уже потихоньку распадались. Отлично.       — Атакуй, — приказал Великий. Малек сосредоточенно всхрапнул и ринулся вперед.       Спрайт за его плечами зарябил и окончательно деградировал, превратившись в бесформенный сгусток энергии.       — Интересный малек, — медленно проговорил Вирга, заходя в полосу прибоя и вглядываясь в бескрайний горизонт. Море было спокойным — как всегда. — Ты планируешь его навещать? — с этими словами шаман обернулся и выжидающе поглядел на воина.       — Возможно, в этом есть смысл, — Пустошь подошел и встал рядом, тоже глядя в безоблачную даль. Небо здесь тоже всегда было чистым. — У его тела хорошая память. Ты видел, как он себя контролирует — сон не искажает его реальных навыков, не уменьшает и не возвышает. Значит возможен и обратный эффект. Даже если его мозг не запомнит новых уроков, запомнит тело.       — Чутье никогда тебя не подводило, — Вирга загадочно улыбнулся, возвращаясь затем к созерцанию морского пейзажа и вполголоса повторил: — Интересный… Интересный малек…       — Ты покажешься ему? Я говорил ему о тебе…       — Может быть, — шаман неопределенно повел плечом. — Когда-нибудь. Когда в том будет нужда. Учи его пока сам. Это не будет зря.