Дыхание

Всё началось в последний зимний день 1986-го года. Эл Лоулайт очень хорошо помнил это аномально тёплое двадцать восьмое февраля. Ему было семь лет, и он, конечно, тогда не подозревал, что однажды станет самым известным в мире детективом со стопроцентной раскрываемостью дел. Тогда он был всего лишь очень одарённым ребёнком, воспитанником дома Вамми. Эл не помнил своих родителей и потому не скучал по ним. Когда ему исполнился год, он оказался в обычном английском сиротском приюте, откуда его в четыре года забрал Ватари, узнав о гениальности странного нелюдимого мальчика. На двадцать восьмое февраля был назначен организованный поход воспитанников дома Вамми на ярмарку. Дети предвкушали этот поход целый месяц и боялись, что его отменят из-за валившего всю неделю снега. Но утром последнего зимнего дня Эл подошёл к окну и увидел, что небо вдруг прояснилось. Как будто кто-то сверху раздвинул тяжёлые тучи, чтобы озарить дом Вамми светом. Эл на ярмарку идти не очень хотелось, он предпочёл бы остаться в приюте и почитать любимую книгу, а не толкаться целый день в толпе народа. Но Ватари настоял на том, что ему тоже нужна смена обстановки, и, главное, там продают сладости. Последний аргумент заставил маленького гения передумать. Сейчас Эл уже точно не помнил, как так получилось, что он отбился от группы и попал в странную тёмную палатку, пропахшую благовониями. В его памяти осталась пожилая цыганка с ярко-красными губами и огромными золотыми серьгами. Они качались, когда женщина двигалась, и завораживали Эл, вводя в некое подобие транса. Она схватила мальчика за руку, заглянула ему в глаза и сказала: — Сегодня особенный день для тебя. Знаешь, почему? Эл помотал головой, ему хотелось поскорее выбраться из этого странного душного места. — Сегодня родилась твоя родственная душа. Душа, с которой тебя свяжут неразрывные узы. Душа, без которой ты не сможешь дышать. Эл испуганно глазел на цыганку, пытаясь осознать это зловещее предзнаменование. Она криво усмехнулась, сверкнув золотыми зубами, и отпустила его руку. Эл сбежал из палатки, догнал ребят из приюта и даже попробовал какие-то сладости на ярмарке, но эти воспоминания казались какими-то блёклыми в отличие от пророчества о родственных душах. До самого вечера слова цыганки эхом отдавались в его голове. Эл с трудом уснул в тот вечер, а всю ночь ему снились какие-то неясные, но очень жуткие образы, и мальчик несколько раз просыпался в холодном поту. Уже на следующее утро Эл, привыкший анализировать всё подряд, пришёл к выводу, что это предсказание — не более, чем вымысел сумасшедшей цыганки. Возможно, она хотела подшутить над ребёнком, а, может, и правда верила в то, что говорит. Но Эл, конечно, не верил. Какие ещё родственные души? Он в принципе ни к кому не испытывал привязанности, за исключением Ватари. И что означает утверждение, что он не сможет без этой самой души дышать? До этого ведь как-то дышал, не жаловался. В конце концов Эл махнул рукой, закинул неприятное воспоминание в долгий ящик и забыл о нём. Забыл ровно до тех пор, пока не встретился с Лайтом Ягами. То, что предполагаемый Кира родился именно в тот самый день, было, конечно, совпадением. Мало ли людей родилось двадцать восьмого февраля 1986-го года? К тому же, взрослый Эл верил в судьбу и родственность душ ещё меньше, чем Эл-ребёнок. К моменту встречи с Ягами Лоулайт повидал такое количество лжи, предательства и насилия, зачастую происходивших во внешне благополучных семьях, что никаких иллюзий на тему связи душ у него остаться не могло. Лайт интересовал его, этого Эл отрицать не мог. Интересовал как личность, как равный ему во всём от интеллекта до спортивных достижений, как Кира, в конце концов. Он понимал: тут замешано что-то ещё. Какие-то чувства и желания, обычно не характерные для равнодушного к людям Лоулайта. Эл нравилось играть с Лайтом, нравилось угадывать эмоции, глядя в умные карие глаза. Нравилось слушать его голос. Однако дело было не только в этом. С самой первой встречи Эл чувствовал, будто между ними проложен невидимый мост крепкого взаимопонимания. Они были по разные стороны баррикад, и Эл ни на секунду не позволял себе забыть о том, что Лайт может оказаться Кирой. Но это не мешало ему чувствовать себя рядом с Ягами так комфортно, как ни с кем до этого. Когда Лайт приходил в штаб группы расследования в очередной отель, Эл осознавал, что им вообще не нужны слова, чтобы понимать друг друга. По глазам, выражению лица, каким-то едва уловимым движениям он ощущал эту странную связь, общность с человеком, которого ни на минуту не переставал подозревать. Когда Лайт озвучивал мысли Эл практически теми же словами, у детектива начинала кругом идти голова. Никто и никогда не понимал его так хорошо, никто не выражал так точно его мысли и чувства. Это было страшно, но одновременно и вдохновляюще. Мысли о родственных душах Лоулайт отметал как нелогичные, сказки для наивных дураков, не умеющих мыслить рационально. В таких вещах обычно бывает замешана какая-нибудь сентиментальная чушь вроде любви. Разумеется, Эл не любил Лайта. Любовь выдумали поэты и художники, чтобы продавать свои произведения подороже. Но Ягами определённо его интересовал. Пожалуй, даже слишком. Иногда этот интерес граничил с одержимостью. Его самого удивляла своя зацикленность на Лайте. В карьере Эл были тысячи раскрытых дел, но никогда до этого ему не хотелось встретиться с предполагаемым убийцей лично, не хотелось поговорить, поиграть с ним или понять его. Не хотелось думать о нём круглые сутки. Лайт же умудрился за пару дней вытеснить из головы Эл всё остальное и стать в ней полноправным хозяином. Эл списывал свою реакцию на беспрецедентность преступлений Киры, в которых были замешаны потусторонние силы. Эл никогда не верил в мистику, и утверждение о Богах Смерти повергло его в шок. Но, как бы ни убеждал он себя, что Богов Смерти не существует, сила Киры по всем признакам не могла быть человеческой. Но сам Лайт, несмотря на внешнюю привлекательность и одарённость, был всё же обычным человеком, а не Богом. А, значит, его, как и других преступников, можно было вывести на чистую воду и наказать. И Эл намеревался поступить именно так. И не в последнюю очередь ради того, чтобы доказать той цыганке бредовость её пророчества. Он убьёт Киру, и сможет спокойно жить и работать дальше. В первый раз странную связь их дыхания Эл заметил во время теннисного матча в университете. Он видел, как соперник резко выдыхает, посылая мяч, и сам непроизвольно делал такой же резкий вдох. Если он пытался начать дышать медленно и глубоко, то сразу начинал задыхаться, а следом начинал задыхаться и Лайт. Эл вспомнил о родственных душах вновь в первую ночь после того, как сковал себя и Лайта наручниками. Мера была вынужденной, и обоим доставляла дискомфорт. Эл пришлось пожертвовать бессонными ночами на кресле за компьютером и перебраться на кровать, чтобы его подозреваемый смог спать. С непривычки детектив долго не мог уснуть, в отличие от моментально отрубившегося Ягами, и слушал тот единственный звук, что раздавался в тишине — дыхание Лайта. Во сне Лайт дышал глубоко, его грудная клетка размеренно поднималась и опускалась, и Эл, понаблюдав за ним какое-то время, вдруг ощутил, что он делает вдох в ту же секунду, когда Лайт выдыхает, и наоборот. Если бы Эл был поэтом, то сказал бы, что они дышат друг другом. Но он был рационалистом и скептиком до мозга костей, поэтому решил, что все эти идиотские мысли вызваны нарушением его образа жизни, и снова успешно выкинул их из головы. Он продолжал убеждать себя в абсолютной нелогичности пророчества и на следующую ночь, и через одну. Став от этого ещё более раздражительным, он вымещал злость на группе расследования, что было не слишком правильно, но зато помогало. Не улучшал положения и тот факт, что Лайт с утерей воспоминаний стал вести себя с ним более открыто и дружелюбно. Они могли разговаривать часами на самые разнообразные темы: о политике, религии, культуре и искусстве — им всегда было, что обсудить. У них даже чувство юмора оказалось похожим — оба понимали тонкие шутки друг друга с полуслова или даже вовсе без слов и часто вводили этим в ступор остальных членов группы расследования. Лайту все сочувствовали по поводу наручников, но по факту, придя к компромиссу в бытовых вопросах вроде принятия душа и переодевания, детектив и его подозреваемый перестали ощущать дискомфорт от этой цепи. Эл чувствовал такую духовную близость и единение с Лайтом, что иногда ему отчаянно не хотелось, чтобы всё это однажды закончилось. Хотелось так и провести всю жизнь: рука в руке, плечо к плечу. Впрочем, каждый раз ловя себя на этой мысли, Эл пугался и злился на себя — Лайт всё ещё мог оказаться Кирой, и демонстрировать ему свои чувства было крайне неблагоразумно. В один из таких душевных вечеров Эл почувствовал, что прошёл точку невозврата: Лайт стал ему ближе, чем Ватари. А этого ни в коем случае нельзя было допустить. Не только потому, что Лайт, вернув себе способности Киры, обязательно воспользовался бы его слабостью, но и потому, что Эл никогда в жизни не позволил бы какой-то там судьбе определять его будущее. В тысячный раз отгоняя от себя мысли о родственных душах, Эл решил максимально отдалиться от своего подозреваемого и физически, и духовно, иначе это грозило перерасти в манию. Дошло до того, что он начал замечать у себя абсолютно нехарактерные обычно мысли, вроде «а кто я для него?» или «что он чувствует?». Совершенно одурев от всего этого, Эл возненавидел Лайта. И это тоже было странно. Никогда прежде он не испытывал чувств к преступникам. Да и вообще к людям в целом. Они были всего лишь деталями его игры, которую он, наигравшись, откладывал и забывал. Тут же ему хотелось придушить подозреваемого голыми руками, хотя объективно Лайт не делал ничего плохого. Он не жаловался на своё положение, помогал поймать нового Киру и даже подбадривал самого Эл, когда тот падал духом и хандрил. И эта его идеальность всё только ухудшала. Эл с нетерпением ждал момента, когда они поймают нового Киру, и он, наконец, сможет отцепить от себя Лайта, с которым его связали… …неразрывные узы. В день ареста Хигути Эл с самого утра чувствовал предвкушение, которое давало о себе знать покалыванием на кончиках пальцев. Хигути поступил именно так, как они и рассчитывали, Айдзава смог организовать полицейскую блокаду его машины, а Лайт… А Лайт всё-таки оказался Кирой. Эл перехватил его руку, всё ещё державшую бумажку с именем Хигути, и снова поймал дыхание Лайта: на этот раз прерывистое, он и сам дышал точно так же. Доказательство вины Лайта Ягами было зажато у него в руках. С пальца Лайта капала кровь, которой он выводил имя на кусочке смертоносной Тетради, а в глазах отражалась вся гамма испытываемых Кирой эмоций. Эл молчал, крепко держа Лайта за запястье, и кожей впитывал страх и злость на детектива, сумевшего его опередить. Эл старался не замечать разрывавших его сердце демонов и улыбался во время ареста Лайта, его суда и вынесения приговора. Он смог победить судьбу, смог доказать ей, что никаких родственных душ не существует. Только его, Эл, свободная воля и гениальный разум, определяют его будущее. И только по ночам, в полной тишине, он смотрел на своё запястье со следом от наручника и чувствовал, что совершает нечто непоправимое. Смерть Хигути стала неопровержимым доказательством и, хотя почерк в Тетради Смерти не соответствовал почерку Лайта, а сам он, разумеется, не признавался в предыдущих убийствах, этого хватило, чтобы осудить Ягами на смертную казнь. Стоя за ширмой в комнате для смертельных инъекций, Эл рассматривал стерильно-белый интерьер с кушеткой посередине. Напротив кушетки располагалось широкое смотровое окно, чтобы можно было наблюдать за казнью преступника, но Лайт через надзирателей попросил детектива обойтись без присутствия посторонних и, в особенности, без членов его семьи. Им и так приходилось несладко, так что Эл пошёл ему навстречу, и за казнью собирался проследить сам, прячась за ширмой, чтобы Лайт его не видел. Отвечая на вопрос Ватари, зачем присутствовать на казни, если он никогда раньше этого не делал, Эл ответил, что хочет убедиться в исполнении приговора. На самом деле Эл хотел удостовериться, что после ввода в вену Ягами второй инъекции, от которой у осуждённого отключается дыхание, он сам ничего не почувствует. Получить подтверждение победы логики над эфемерными материями и успокоиться. Из-за ширмы Эл видел, как Лайта ввели в комнату двое надзирателей. При виде врача, державшего наготове капельницу, и кушетки со ждущими его ремнями, Лайт непроизвольно сделал резкое движение назад, подальше от смертельного ложа, но надзиратели сдержали его порыв, насильно подвели к кушетке, уложили и надёжно скрепили его тело ремнями. Эл дышал рвано и резко, снова повторяя ритм дыхания Киры, но стараясь не обращать на это внимания. Весь процесс казни занимал не больше семи минут, был безболезненным и лишённым трагизма. Почему-то Эл был уверен в том, что, как только сердце Ягами остановится, он сам избавится от давления пророчества и снова сможет жить нормальной жизнью, как до встречи с Лайтом. Другие бы не смогли, но не Эл. Не умнейший человек из ныне живущих. — Вы хотите сказать последнее слово? — обратился к Ягами надзиратель. Лайт помотал головой, отказываясь от последней привилегии. Эл со своего места хорошо видел его: отросшие за время заключения волосы разметались по кушетке, глаза были широко раскрыты, лицо и костяшки пальцев побелели от напряжения. В ожидании исполнения приговора Лайт провёл в тюрьме три месяца, и за всё это время Эл ни разу не навестил его. Лоулайт знал, что Ягами хочет поговорить с ним, он повторял это прокурору, адвокату, судье, надзирателям, навещавшим его родственникам. С какой-то маниакальной настойчивостью Ягами добивался права увидеться с детективом, но Лоулайт так и не пришёл. Видеть Лайта в тюрьме ему уже приходилось — зрелище было неприятное, но не из ряда вон выходящее. Эл считал, что Лайт попытается убедить его смягчить или отменить приговор, а детектив не хотел становиться свидетелем унижения достойного соперника. Кроме того, он боялся снова почувствовать его дыхание, тепло его тела и услышать ставший родным голос. Боялся поддаться чувствам. Кира был всего лишь очередным преступником, и не было причин относиться к нему иначе. Врач воткнул в вену Ягами иглу и ввёл первую из трёх инъекций — сильный анестетик. Лайт протяжно вздохнул, и голова его упала на бок. Эл не выдержал и выглянул из-за ширмы, в это время Лайт открыл глаза и увидел детектива. Лоулайт ожидал, что Ягами попытается заговорить с ним или хотя бы пошлёт полный ненависти взгляд, но Лайт смотрел на него с глухой тоской, понимая, что уже ничего не изменить. По его щеке скатилась слеза, и он отвернулся. Эл снова зашёл за ширму, пытаясь унять бешеное сердцебиение. Липкий ужас подступил к его горлу и сдавил. Наступило время второй инъекции — нервно-мышечного блокатора. Эл знал, что он вызывает паралич, и именно из-за этого осуждённый перестаёт дышать. Пришло то время, которого он так долго ждал. Эта минута должна была расставить все точки над i. С замиранием сердца он проследил за движениями новой иглы в руках врача и, едва завидев, как дёрнулось тело Лайта, он сам упал на пол, задыхаясь, и потерял сознание. Когда Эл очнулся в другой палате, подключённый к аппарату искусственного дыхания, рядом с ним сидел Ватари. Верный помощник рассказал о том, что казнь была завершена: Лайту ввели третью инъекцию, останавливающую сердце, и он умер. Ватари решил, что его подопечный просто переволновался во время казни, и Эл не стал его разубеждать. Он отвернулся к окну, за которым шёл проливной дождь, и вдруг ясно осознал: он сделал это. Он отправил на смерть свою родственную душу.