Дыхание

Очень скоро Эл обнаружил, что не может нормально дышать. Пророчество цыганки сбылось в самом прямом смысле слова: у Эл развилась астма. Его мучали приступы удушья, кашель, боль в груди и хрипы. Приходилось постоянно держать рядом с собой ингалятор, но и это не всегда спасало — приступ проходил, оставляя после себя боль и кашель. Но все эти симптомы ни в какое сравнение не шли с той чёрной дырой, что образовалась в груди у Эл после смерти Лайта. Лоулайт никогда не верил в мистику, но в мире, где существуют Боги Смерти, могли существовать и родственные души — теперь он в это верил. Чем больше времени проходило, тем сильнее Эл мучило чувство вины. В его силах было повлиять на приговор Лайта. По одному его слову Кире могли заменить смертную казнь на заключение в тюрьме. А если бы Эл хоть раз послушал своё сердце, а не разум, то и вообще можно было не выдавать Лайта, а договориться с ним и работать вместе. Наконец, можно было хотя бы узнать, что Ягами так упорно пытался сказать ему в тюрьме. Но ничего этого Эл не сделал. Не предотвратил. Не спас. Испугался собственных чувств. От всех этих мыслей Эл хотелось волком выть. Не спасали ни новые дела, за которые он поначалу брался с удвоенным рвением, лишь бы занять голову, ни любимые сладости. Через несколько месяцев такой жизни он стал походить на собственную тень, с каждым днём все ближе подходя к краю. Ватари беспокоился за своего воспитанника и пытался сделать всё, что было в его силах: приглашал лучших врачей, вёл с Эл долгие беседы, но всё было безрезультатно. Лоулайт с каждым днём угасал на глазах, теряя то последнее, что держало его на плаву — волю к жизни. Самым страшным наказанием для Эл стали сны. Если в период бодрствования он ещё мог как-то контролировать свои мысли, то во сне все его демоны вылезали из подсознания. Он спал всего по полтора-два часа в сутки, небольшими урывками и в максимально неудобной позе, но и за это время он успевал увидеть умирающего Лайта, обвиняющего его в своей смерти; иглы, впивающиеся в его собственное тело, и другие не менее жуткие картины, после которых он неизменно просыпался с приступом астмы. Задыхаясь, со слезами на глазах, он чувствовал, что больше не сможет выносить эту пытку. Неожиданно для самого себя и, особенно, для Ватари, Эл нашёл спасение в наркотиках. Ватари без конца твердил ему, что он разрушает себя и заодно убивает потрясающий интеллект, который мог бы разоблачить немало преступников. Эл игнорировал его и принимал новую дозу — только бы не думать, не вспоминать, не чувствовать жутких ремней, стягивающих его грудь, как когда-то тело Лайта на смертельной кушетке. Начав с кокаина, Эл постепенно переключился на ЛСД, который вместо жутких реалистичных снов позволял наблюдать психоделические галлюцинации, не имеющие ничего общего с родственными душами и казнёнными им серийными убийцами. После марки ЛСД Эл часами смотрел на стену гостиничного номера, следя за тем, как узоры на обоях становятся выпуклыми, живыми, ползают по стенам и превращаются в дельфинов и драконов. Иногда он выходил на балкон и смотрел вверх на кислотно-зелёное солнце, которое улыбалось во все тридцать два зуба, или на фиолетовых птиц, оставляющих за собой длинный видимый шлейф. Это не было красиво или вдохновляюще. Но это хотя бы не был образ умирающего от его рук Лайта, и поэтому Эл продолжал принимать марки, чтобы на несколько часов забыть о своём личном кошмаре. Разумеется, у наркотика был целый букет побочных эффектов: к приступам удушья и кашлю добавились тошнота, аритмия, апатия после окончания трипа и судороги. Через два месяца приёма ЛСД Эл забросил все дела и ушёл в психоделический запой с кратковременными возвращениями в реальность. Каждый раз, когда он снова обводил трезвым взглядом свою комнату и видел заботливого Ватари, ему сразу вспоминался Лайт, и рука сама тянулась к новой марке и новому забытию. Вся эта вакханалия не могла продолжаться бесконечно. Прошёл уже почти год со смерти Лайта, а дыра в душе Эл только разрасталась, пожирая его изнутри. Он понятия не имел, что делать с той дикой болью, что разрывала сердце на части. Не понимал, как другие люди могут как ни в чем не бывало жить и работать. Даже родители Лайта и Миса смогли перенести смерть близкого человека. Эл не мог простить им того, что они могут спокойно жить без Ягами; ходят на работу и занимаются своими делами, как будто мир не рухнул, не раскололся на две части, которые никогда не склеить. Постепенно он перестал общаться даже с Ватари и окончательно замкнулся в себе, неделями не произнося ни слова. О Лайте он говорить не мог, а всё остальное казалось пустым и не стоящим внимания. Он даже есть практически перестал: теперь ему не нужна была дедукция, а просто так поглощать сладости оказалось незачем. В один из особенно отчаянных вечеров вконец отощавший и измученный Эл набрал ванну, положил на язык марку ЛСД и резанул себе вены, надеясь уйти в мир забытия и не почувствовать, как умрёт. Ватари успел спасти его. Помощник вытащил детектива из воды, перевязал рану и бережно, как ребёнка, отнёс на кровать. Эл, очнувшись, молотил кулаками по руке Ватари и рыдал в голос, чего с ним не случалось даже в раннем детстве. — Позволь мне умереть, Ватари, я прошу… — прошептал Эл, выбившись из сил. — Я не могу так больше. Ватари строго посмотрел на него и, наверное, уже в сотый раз задал один и тот же вопрос: — Что случилось? Почему после окончания дела Киры ты сам не свой? Эл закашлялся и закрыл глаза, отвернувшись к стене. Он никому и никогда не рассказывал о той истории с цыганкой и пророчестве, не собирался открываться и сейчас. Ватари не уходил, он сидел рядом, печально смотря на воспитанника и гладя его по волосам. — Эл, ты не имеешь права губить себя. — Это моя жизнь. — Да, но Мелло и Ниа ещё слишком молоды, чтобы заменить тебя. Ты не можешь уйти сейчас. Кто будет раскрывать преступления, если не ты? — Кто угодно! Полиция пусть раскрывает, у них тоже мозги имеются! Оставь меня в покое, Ватари! — Ты не расскажешь мне, что случилось? Я мог бы помочь, Эл. — Ты не можешь мне помочь. Никто не может. Эл накрылся одеялом с головой и заснул. Ему снова снился Лайт, снова на кушетке во время казни, снова упрекающий Эл в своей гибели. На этот раз Ягами удалось сесть на кушетке, он протянул Лоулайту руку и позвал к себе. Эл подошёл к нему и сел рядом, намереваясь убрать смертоносную иглу от руки Лайта. Но не успел: Ягами грустно улыбнулся и рассыпался в прах, а Эл с громким криком сел на постели. Его била сильная дрожь, пот градом катился с бледного лица. Задыхаясь, но наплевав на ингалятор, Эл взял ноутбук и вбил в поисковую строку: «Как умереть от ЛСД». Поисковик выдал сочетание, которое вполне устроило Лоулайта: ЛСД нужно было принять вместе с алкоголем. Обещалась сильнейшая интоксикация, на фоне его истощения и астмы обещавшая скорую смерть. То, что нужно. Эл съел сразу две марки, чтобы наверняка, поднял наполненный виски стакан и отсалютовал им ночному небу: — За тебя! Начиналась гроза, и Лоулайту показалось символичным умереть под сверкание молний, на английском языке носивших то же имя, что и его родственная душа. Эл сел на кровать и быстрыми судорожными глотками опустошил стакан. Сначала ничего не происходило, только шумело в голове, но спустя минут двадцать Лоулайту показалось, что его сознание покачнулось, потом взорвалось и разлетелось на атомы. Предметы вокруг начали менять форму, но не безобидно, как во время предыдущих трипов, а устрашающе. Стул рядом обернулся гигантским пауком, подполз к Эл и оплёл своими мохнатыми лапами его бледные ноги. Эл вскрикнул, попытался освободиться, но не смог. Тревога переросла в смертельный ужас. «Это галлюцинация, это всё не по-настоящему», — твердил себе Эл, но паук был слишком реален, он щёлкал жвалами в сантиметре от лица Лоулайта, и тот чувствовал его зловонное дыхание. Чувствовал близость смерти. Он вскинул голову наверх, надеясь увидеть что-то спасительное там, но с потолка свисали какие-то верёвки. Нет, не верёвки, это были змеи. С десяток ядовитых змей, которые, шипя и извиваясь, ползли к нему в надежде впиться в горло острыми зубами. Эл стало по-настоящему жутко. Он не мог пошевелиться — тело не слушалось, не мог встать — пол под ним превращался в зыбучий песок. Вдруг стало очень жарко — вся комната полыхала в огне, языки пламени подступали к самому телу Эл. — Пожалуйста, пусть всё это кончится, и я умру! — вслух взмолился Эл, сам не зная, к кому конкретно он обращается. Невероятная внутренняя боль раздирала душу в клочья, она распадалась на миллиард осколков, каждый из которых резал неровными краями, будто ножом. Перед глазами плыли отвратительные картины прошлого, помноженные на ужас настоящего. С ним разговаривала то цыганка, то Лайт, превращающийся в паука, то сама Преисподняя. Эл пытался кричать и звать Ватари, но из его горла вырывался только полузадушенный хрип. Эл не знал, сколько часов это длилось, но, в конце концов, он отключился.