night texts

мишель у меня сигареты закончились Звук уведомления разрезает тишину, и Серёжа будто из транса выныривает, отрываясь от недописанного конспекта по истории и поднимая телефон со стола. Холодный белый свет от настольной лампы глаза режет до невозможности, и её приходится отвернуть в сторону, чтобы на экране было хоть что-то видно.

серёжа мишель, час ночи, какие сигареты

мишель а вот никаких сигарет теперь, всё я последнюю выкурил, пришел жаловаться Муравьёв усмехнулся и пересел на кровать, брошенные конспекты оставив грустно лежать на столе. Кому вообще какое дело до учёбы, когда появляется Мишель, пусть даже только в чате. Серёже вот никакого.

серёжа ты обещал курить поменьше

мишель а я и курю поменьше, у меня эта пачка целую неделю продержалась видишь, какой я молодец?

серёжа ну просто герой куплю я тебе твои сигареты

мишель yра!! Серёжа, честное слово, всю эту историю с курением не одобряет и с переменным успехом старается Бестужева от этой привычки отучить, но иногда (преступно часто) просто не может ему отказать. Или скорее не может отказать самому себе в удовольствии лишний раз увидеть Мишину радостную улыбку, когда покупает ему эти самые сигареты.

серёжа дурачок 🧡💛

мишель 😚 а почему сердечки такого цвета?

серёжа потому что ты такой

мишель я не рыжий

серёжа ахахахахах я знаю, что не рыжий зато невероятно солнечный я решил, что цвет должен быть соответствующий

Рюмин пропадает из чата на несколько минут, в соседнем корпусе общежития метафорический сердечный приступ переживая. мишель серёж ты чего такой милый блин я не вывожу боже мой люблю тебя очень-очень сильно!!

серёжа и я тебя люблю, солнце

мишель поцеловать тебя хочется ужасно сможешь мимо охранника проскочить?

серёжа ахах смогу

мишель !! Бестужев подрывается, как сумасшедший, так резко, что пугает до полусмерти собравшегося было спать Арбузова, который кроет его в ответ такими красочными выражениями, что у любого неподготовленного человека уши бы завяли. Но Мишель, во-первых, ко всему в этой жизни готов, а во-вторых, ему в высшей степени наплевать на Арбуза прямо сейчас, так что он даже и не слышит всех его изысканных оскорблений. Рюмину с Антоном каким-то невероятным образом в качестве подарка судьбы досталась комната на первом этаже, чему они рады были несказанно и чем пользовались активно и без малейшего зазрения совести, постоянно через окно сбегая из общежития. Мишелю это жизнь облегчало бесконечно, потому что на все ночные похождения с друзьями или с Серёжей он мог уходить, не попадаясь никому на глаза. Мог и регулярно уходил, собственно. Как сейчас. Хотя, вряд ли можно сказать 'уходит' про человека, который так несётся, что едва в собственных ногах не путается, с подоконника спрыгивая. Муравьёву подобные побеги удаются чуть сложнее, но он бы к Мишелю и через весь город прибежал при необходимости. А так, подумаешь, всего лишь охранник на вахте и тупая тяжеленная дверь. И все эти подробности не имеют ни малейшего значения, когда они идут, два дурака, друг другу навстречу, окрылённые до безобразия звонким счастьем. Кровь в венах пульсирует набатом. Мишель шаг ускоряет, на Муравьёва налетая чуть ли не с разбега, и тот подхватывает его с готовностью, как самое дорогое чудо на свете. Юношеский максимализм и глупая мнительность, но в этом мире словно и нет ничего прекраснее этого самого момента, когда они целуются наконец. — Я люблю тебя, — тихо говорит Муравьёв, Мишу к себе прижимая крепко и пальцы ему в волосы запуская, и Бестужев чувствует, как Серёжино сердце колотится. Быстро и с ритма сбиваясь. Как и у него самого. И дышать сразу как-то тяжело, словно лёгкие до краёв любовью и обожанием заполнены, и голова кругом. Он губами Серёжиной шеи невесомо касается и шепчет сбивчиво, собственными словами захлёбываясь. — Je t'aime tellement, mon âme, que j'ai envie de crier. Crier fort pour que le monde entier sache à quel point tu es incroyable et à quel point mon amour pour toi est fort (Я так люблю тебя, душа моя, что мне кричать хочется. Кричать изо всех сил, чтобы весь мир знал, какой ты невероятный и как сильна моя любовь к тебе). Серёжа его целует мягко куда-то в макушку, улыбку пряча в пшеничных кудрях, а в груди тепло разливается вязкое и тягучее, проникает в каждую клеточку и покалывает электричеством на кончиках пальцев. Муравьёв, конечно, французским владеет недостаточно хорошо, чтобы Мишины замысловатые литературные конструкции понимать дословно, но ему и не нужно. Общая суть и так ясна, без всяких слов, на каком бы языке они ни звучали. Миша целует его снова, нежно-нежно и трепетно, как в первый раз, и сердце от этого, как на американских горках, взлетает и падает, грозясь разлететься ко всем чертям на миллион осколков. Апостол пальцами по Мишиной скуле, усыпанной веснушками, проводит и отросшие пряди заправляет за ухо, не в силах взгляда от его лица оторвать. Бестужев красивый. Невероятный. — Холодно? — спрашивает парень, замечая, как Мишель слегка ёжится в своей (Серёжиной) тонкой футболке. — Немного. — Пойдём, — мягко улыбается Апостол и берёт парня за руку, утягивая за собой обратно к корпусам. Пальцы у него совсем немного холодные, а ладонь идеально ложится в Серёжину. И, если честно, отпускать его совсем не хочется, даже если это только до утра. — Знаешь, что? — удерживая эту мысль, начинает Муравьёв. Мишель мычит что-то вопросительное. — Что-то надо с этим делать. — С чем? — С похождениями нашими, — усмехается парень. — Рано или поздно нас местная непутёвая охрана поймает за хвост, и к ректору на ковёр. Рюмин кивает задумчиво. — Мы могли бы... — продолжает свою мысль Серёжа, — снять квартиру, знаешь? Если ты хочешь, — добавляет немного нервно, когда замечает, как Миша перевёл на него удивлённый взгляд. Удивление сменяется каким-то насмешливо-тёплым выражением, и Бестужев-Рюмин улыбается широко. — Ты знаешь, что квартиры за 'спасибо' не сдают, Серёж? А нашей с тобой стипендии хватит только, чтобы палатку арендовать, — смеётся он. Муравьёв-Апостол смеётся тоже. — Да, наверное. Но если искать подальше от центра, какую-нибудь маленькую... — Он не знает даже, почему именно сейчас, но в голове ритмично бьётся 'я не хочу больше засыпать без тебя', 'не хочу сейчас отпускать твою руку', 'хочу просто просыпаться с тобой каждый день'. — Было бы здорово, — перебивает Мишель и крепче сжимает ладонь, переплетая пальцы. — Правда? — Правда, — улыбается Бестужев и мысли читает, наверное, потому что добавляет чуть тише. — Я тоже не хочу тебя отпускать. Знаете это ощущение невесомости, которое наступает на короткий момент, когда лифт начинает двигаться вниз? Словно сердце пытается выпрыгнуть в противоположном направлении. Серёжу в это состояние погрузило на пару вечностей. Он улыбается и выглядит, скорее всего, как распоследнее влюблённое дурачьё, не хватает только мультяшных глаз-сердечек, но ему так невероятно наплевать. Потому что Миша, Мишель, он т а к о й... На него и не посмотришь иначе. Серёжа обнимает парня крепко-крепко, в порыве эмоций даже приподнимая над землёй, и Рюмин смеётся счастливо, руками его шею обвивая. Лёгкие поцелуи, с улыбками смешанные, в крови растворяются искрами. Мишель на подоконник запрыгивает, ноги свешивая, и становится на несколько сантиметров выше Серёжи, от чего его ведёт как-то глупо. Муравьёв смотрит снизу вверх с лёгкой улыбкой, и Миша за эту самую улыбку родную готов отдать всё, что у него есть. Хотя у него не так уж много всего и есть, если уж быть до конца откровенными: несколько дурацких толстовок, оставшиеся от стипендии шестьсот рублей на карте, тетрадки с конспектами по французскому и юная трепетная душа. Он бы эту душу чертям на растерзание отправил, если бы потребовалось, чтобы всегда вот так на Серёженьку своего смотреть влюблённо и целовать его до головокружения. Ему и не требуется, правда. Муравьёв всё то же самое чувствует, и поэтому не требуется. Бестужев руку ему на щёку опускает, поглаживая, и Серёжа за прикосновением тянется непроизвольно. — Tu me rends fou, mon âme. Je te suivrai jusqu'au bout du monde (Ты меня с ума сводишь, душа моя. Я за тобой хоть на край света), — шепчет Рюмин, и на лице напротив мелькает едва заметная растерянность. — Ты б хоть переводил иногда, Мишель. Парень смеётся и к лицу Серёжиному приближается, почти касаясь. — Я люблю тебя. — Ты не это сказал, — улыбается Муравьёв-Апостол. — Но это самое главное, — выдыхает ему в губы Мишель и целует снова, лицо обнимая ладонями. Поцелуй заканчивается вместе с воздухом в лёгких, но они не отстраняются даже, лбами соприкасаясь, и дышат тяжело, не пытаясь спрятать счастливые улыбки. — Боже, я так тебя люблю, — шепчет Серёжа хрипло, и ему это 'люблю' хочется повторить миллионы раз, только чтобы Мишель точно знал, к а к бесконечно он любим. Миша улыбается уголком губ и чмокает парня в кончик носа, не сдержавшись. Муравьёв смеётся. — Мне пора, да? — спрашивает он не без лёгкой грусти в голосе. Бестужев кивает. Завтра на пары всё-таки. — Ладно. Апостол целует парня ещё раз на прощанье, невесомо и ласково. — Пока? — До завтра, — отвечает Рюмин. — Хотя уже скорее просто до утра. Серёжа кивает радостно и первые пару шагов делает спиной вперёд, взгляда не отрывая от Мишиных глаз невозможных. — Серёж, — окликает его Бестужев ещё через пару мгновений. — Чего? — останавливается парень, поворачиваясь. — А ты мне сигареты обещал, помнишь? Муравьёв-Апостол смеётся заливисто, и Миша сам улыбки сдержать не может. — Для тебя всё, что угодно. Мишель окно прикрывает как можно тише, чтобы не тревожить бедного Арбуза, и на кровать падает, лицо закрывая руками. От улыбки уже щёки болеть начинают, но он ничего с собой поделать не может, и сердце заходится бешено где-то в горле. И жить хочется. Жить, дышать, бежать куда-то и кричать, что есть мочи. Изо всех сил кричать о том, какая у него, Мишеля, любовь великая, и какие у любви его глаза зелёные чарующие и голос самый-самый ласковый и родной.