Пионы

      Бен находился в каком-то мареве бесконечного блаженства. Он словно плыл по морю, качаясь на его ласковых волнах, испытывая такое безотчётное, безграничное и беспричинное счастье, которое испытываешь только в детстве просто от ощущения горячего солнца на плечах, солёного моря в ладонях. Словно он спал, видя самый волшебный, самый сказочный сон, и не желал просыпаться.       — Бен? — услышал он озабоченный голосок Рей и всё же открыл глаза.       Ветер развевал белые лёгкие занавеси, прикрывающие открытую сейчас дверь на террасу, вольно залетая в комнату и неся с собой запахи моря, полыни и звон птичьих голосов. Но над всем этим по комнате плыл тонкий, нежный аромат пионов.       — Бен, — повторила Рей, отрывая от его груди лохматую голову и с беспокойством заглядывая в его глаза, — с тобой всё в порядке?       — В полном, — отозвался Бен, и дурацкая счастливая улыбка сама собой растянула его губы.       Кудрявые прядки беспорядочно торчали вокруг головы Рей, делая её саму похожей на растрёпанный цветок пиона, распустившийся настолько, что его словно вывернуло наизнанку от переполняющего его аромата, природной силы и желания прожить отпущенный ему столь недолгий срок со всей страстью и ликованием. Рей и духами пользовалась с тонким ненавязчивым ароматом пиона; привезла их однажды из поездки во Францию и теперь во всех парфюмерных магазинчиках отыскивала именно эту марку.       И Бен обхватил голову Рей ладонями, как она когда-то обхватывала соцветия пионов, потянулся к ней и прикоснулся губами к сладкой сердцевине своего цветка — к её тёплым розовым губам, к нежным прохладным щекам и задорному носику, усыпанному сводящими Бена с ума веснушками.       Бен застонал, проникнув языком ей в рот, желая бесконечно пить её свежий аромат. Но Рей, шаловливо поелозив по нему, вдруг отстранилась и стала смещаться вниз до тех пор, пока её лицо не оказалось на уровне бёдер Бена, где нетерпеливо колыхался в предвкушении давно готовый член. При виде этой громадины, оказавшейся сейчас на уровне её глаз, Рей смешно округлила глаза и протянула в изумлении: «Ого!» А потом она обхватила рукой ствол и стала внимательно осматривать венчающую его малиновую гладкую головку. Словно тугой бутон пиона, головка послушно ткнулась Рей в губы, а на её вершине выступила густая прозрачная капля предэякулята. Увидев эту каплю, Рей недолго думая высунула длинный розовый язык и с наслаждением слизнула её с багровой блестящей плоти, вызвав у Бена тихий протяжный стон. Воодушевившись реакцией мужчины, Рей с энтузиазмом продолжила облизывать головку, плавно двигая рукой по стволу. Утопая в пучине наслаждения, Бен смог только снова обхватить голову Рей руками, зарывшись пальцами в её шелковистые волосы, пока она ласкала его ртом и руками.

***

      Они поженились только вчера, сбежав ото всех в маленький приморский посёлок с утомлёнными зноем узкими запылёнными улицами, выжженной солнцем жёсткой травой на газонах и синеющими вдали громадами гор, манящими среди раскалённого пекла мостовых сверкающими на солнце снеговыми вершинами. Завалившись поздним вечером в заранее забронированный номер крошечной гостиницы, они не успели ещё ничего посмотреть. Да Бен и не собирался ничего здесь осматривать. Если говорить начистоту, то он вообще не планировал выходить из номера ближайшие несколько дней.       И вчера ночью, едва они успели принять душ, Бен немедленно завладел наконец-то безраздельно оказавшимся в его руках сокровищем. Он обхватил Рей руками и ногами, прижав её к широкой кровати гостиничного номера, словно боясь, что она пропадёт, исчезнет из его рук, и самозабвенно целовал, целовал её загорелые плечи, розовые бутоны её сосков, трепещущие веки; вновь и вновь погружался в её тугую плоть, раз за разом возводя её на вершину блаженства и сам задыхаясь от блаженного удовольствия.       Он просто не мог оторваться от Рей, словно вкушал самое любимое лакомство, которое ешь и не можешь насытиться. Теребил её, едва отойдя от недолгой дрёмы, хотя и видел, что она устала и ей бы поспать. А Рей сонно уже льнула к нему, отвечая на его горячие ласки, тая в них, словно воск, но и сама подпаляя его ответным огнём своей любви.

***

      Выйти всё же пришлось: гостиница была слишком маленькой, и ресторана при ней не было, гостям предоставлялся только завтрак. Они шли в уже сгущающихся сумерках по единственному в посёлке бульвару, обсаженному акациями и цветущими в эту пору липами. Медовый запах лип накрывал их шатром, и Рей время от времени поднимала руку, чтобы ближе наклонить к себе ветку и втянуть этот чистый неразбавленный аромат. Вдруг она ахнула и дёрнула за руку Бена, который и по сторонам-то особо не смотрел — ему было достаточно видеть Рей, привлекая его внимание и указывая ему на что-то впереди.       — Смотри! — выдохнула она.       Впереди, прямо посередине между рядами цветущих деревьев, явила свой полнотелый лик огромная луна. Она величаво возвышалась надо всем — не так высоко, чтобы казаться недосягаемой, но и не настолько низко, чтобы стать обыденной частью городского пейзажа. На неё порой набегали небольшие юркие облака. А она свысока взирала на них, как взирает ослепительная красавица на претендующих на неё, но недостойных её красы, слишком юных или слишком ничтожных кавалеров.       Бен приобнял Рей и прижался губами к её виску.       — Мне надо тебе что-то сказать, — тихо произнёс он.       — О! Это интересно, — обрадовалась Рей, — давай найдём какое-нибудь местечко, там и поговорим.       Справа манила огнями, светящимися тёплым жёлтым светом в густой зелени кустов и деревьев, открытая летняя веранда. Когда они устроились за столиком и сделали заказ, Рей вопросительно взглянула на Бена.       — Что ты хотел мне сказать? — спросила она.       — Боюсь, нам придётся уехать отсюда, — вздохнул Бен.       — Так скоро? — огорчилась Рей. — Мы даже в море ещё не искупались ни разу.       — В саду пионов Сукагава в японской префектуре Фукусима заканчивается цветение деревьев «Мечта Сёва», — как бы между прочим заметил Бен.       — Да? Наверное, там красиво в эту пору, — слегка рассеяно и грустно отозвалась Рей.       — И я вчера подумал, что ты хотела бы на это взглянуть, — закончил Бен, вопросительно глядя на Рей, — и купил нам билеты в Японию.       — Правда что ли? — ахнула Рей. — Я же мечтала, мечтала побывать там, Бен!       И, вскочив со своего места, она с визгом бросилась к Бену на шею, вызвав косые неодобрительные взгляды официантки.

***

      Рано утром перед отлётом они всё-таки сходили на пляж. Рей сидела на берегу, пропуская песок сквозь растопыренные пальцы, пока Бен плавал, широкими гребками разминая плечи и отфыркиваясь, как огромное глубоководное животное. А потом он держал Рей в объятиях, слизывая морскую соль с её влажных губ и думая о том, что в такой же эйфории пребывал, должно быть, какой-нибудь моряк, которому неведомым чудом удалось поймать и удержать в руках сильное гибкое тело русалки.       Плавать Рей почти не умела, и Бен учил её, придерживая за талию, как ребёнка, пока она, по-детски визжа, суматошно била по воде руками и ногами, поднимая веер солёных сверкающих брызг и обдавая ими и без того уже мокрого с головы до ног Бена.       А потом они, уже торопясь и опаздывая, бежали по почти пустой, только начавшей просыпаться набережной и видели, как на её гладкой бетонной поверхности репетирует вальс под одну им слышную музыку пара бальных танцоров. Их плавные движения удивительно гармонично вписывались в окружающий утренний пейзаж, только предвещающий грядущее великолепие наступающего дня. Ведь они были не в сценических костюмах, а в простой одежде для репетиций, и музыка звучала лишь у них в наушниках, но и они, и этот день словно пробовали, как это — разгуляться в полную силу и стать наконец полновесным, наполненным зноем разнообразных событий длинным летним днём.       И когда они уже летели в самолёте, и Бен прижимал к себе посапывающую на его плече уставшую Рей, перед его мысленным взором всё кружилась в своём беззвучном вальсе эта пара танцоров. И он хотел бы прожить свою жизнь с Рей, как эти танцоры, слаженно и гармонично исполняя свой номер, пусть даже и под звучащую только для них одних, неслышную остальным музыку их общей, слитой теперь воедино жизни.