Тени тающей ночи

1989 год, Флоренция, Италия.

Он больше не мог скрывать сильно дрожащие руки под длинной рясой священника. Мужчина не спал уже несколько дней, зная, что за ним скоро придут. Поражение. Одна небрежно брошенная фраза способна острым лезвием рассечь тонкое полотно, которого было достаточно для того, чтобы скрываться от чужих глаз. Тонкие, черные как смоль волосы прилипли к мокрому лбу, в глазах застыли хрустальные капли слез, которые практически полностью затуманивали взор итальянца. Он сжимал в руке маленькую коробку с серебряным кулоном внутри, который принадлежал умершей двенадцатилетней девочке. Спустя три месяца после своего четвертого убийства, мужчина вновь смог немного расслабиться, узнав о том, что полиция не способна найти достаточное количество улик, которые привели бы к нему. Расследование продолжалось, но приобретало более ленивый характер. С лица итальянца не сползала стеклянная улыбка, скрывающая истинное наслаждение мужчины, который узнал, насколько может быть приятным чувство безнаказанности. Ухмылка уютно располагалась на его искривленных губах каждый раз, когда он слушал исповеди людей, кающихся в самых страшных, по их мнению, грехах. Измены, воровство… Это все казалось таким мелочным для человека, чьи руки были помечены россыпью шрамов от колючей проволоки, которая с большим трудом просачивалась под кожу маленькой девочки. Каждый раз, когда полиция опрашивала не тех подозреваемых, итальянец чувствовал приятное тепло, разливающееся по всему телу. Ходить по лезвию возбуждало, заставляло кровь выплескиваться из прогнивших вен. Все было спокойно ровно до тех пор, пока итальянец не увидел на рабочем столе у себя в кабинете маленькую коробку. Кулон. Полиция знала об исчезновении этой вещи: девочка никогда не расставалась с ней. Еще один трофей. Проходя по длинным коридорам католической церкви, где он служил уже около семи лет, итальянец чувствовал сковывающий все тело страх. Мужчина вздрагивал от каждого шороха, спеша добраться до дома, хоть и знал, что даже там он будет далек от такого желанного ощущения безопасности. — Я уже начал думать, что Вы не придете, Сеньор Проди, — тихий шепот с сильным акцентом разрезал тишину, заставив мужчину захлебнуться ледяным воздухом. Итальянец захлопнул за собой дверь, прижимаясь к холодному дереву, будто желая слиться с ним воедино. Ногти впивались в отшлифованный до блеска дуб, ломались под натиском скользящего по коже страха. — Я не виноват… Я ничего не делал, — голос дрожал так же сильно, как и его сдавленные судорогой страха мышцы. — Пожалуйста… — Вы можете врать сколько хотите, но, когда мне известна правда, это совершенно бессмысленно, — Ганнибал сидел в кресле напротив входной двери, руки в кожаных перчатках, которые очерчивали красивые, острые изгибы костяшек длинных пальцев, мягким движением легли на подлокотники. Из-за выключенного света лица Лектера не было видно, но его голос обволакивал, трещал в ушах итальянца. — Понимаете, Романо, Вы сами привлекли мое внимание. Если бы не Ваши слова в мой адрес, я бы не стал копать под Вас. Что случилось с девочкой? — Ганнибал встал с кресла, медленно делая шаг в сторону мужчины.

✞✞✞

Дверь лаборатории медицинского факультета каждый раз заставляла Ганнибала сдерживаться от того, чтобы в раздражении не закатить глаза. Ржавый замок поддавался с большим трудом, а освещение было слишком слабым, что было довольно странно для такого места. Мерцание тусклых ламп обняло плечи Ганнибала, прерывистыми линиями легло на гладковыбритую щеку юноши. Лектер переоделся в белый халат и повесил на стул пальто, насквозь пропахшее дождем. Сырость была даже сильнее больно ударяющего в нос запаха медикаментов, от которого не мог спастись ни один сантиметр этой комнаты. Страницы небольшого блокнота ощущались влажным бархатом под еще не огрубевшими подушечками пальцев юноши. Разграничивая важную информацию в записях от второстепенной, он оставил мягкое движение на бумаге, которая при таком освещении казалась практически серой. Выверенный до миллиметра почерк Ганнибала сменялся быстрыми зарисовками, сделанными во время лекций по общей анатомии. В огромной комнате с высокими окнами и большим потолочным вентилятором было достаточно холодно для того, чтобы дать возможность двадцати трупам, укрытым тонкими простынями, пережить ночь. Больше ледяного воздуха Лектеру нравилось это звенящее одиночество, которое смешивалось с музыкой, пронизанной довольно низкими нотами, рожденной в сознании юноши. Здание медицинского университета оживало, избавляясь от большого количества людей, скрываясь в пропитанной спокойствием темноте уставшего от капризной погоды солнца. Ганнибал посмотрел на маленькую баночку раствора, стоявшую на столе рядом с разложенными скальпелями разных размеров, и взглянул на часы. Промокший асфальт улиц уже отражал вибрацию шин полицейского фургона, который должен был доставить своего пленника прямиком в цепкие руки палача. Смесь павулона и хлорида калия с достаточной дозой обезболивающего легко проскользнула в шприц, испачкав своим ядом острие иглы. Ганнибал делал это уже не в первый раз: подобная процедура была абсолютно заурядным занятием для практиканта. Коридоры медицинского факультета уже успели остыть от жара горячих умов, желающих стать первоклассными врачами. С каждым этажом вниз стены становились все холоднее, лампы трещали все громче, а желание Ганнибала побыстрее избавить шприц от разъедающей его жидкости и вернуться в ночную лабораторию било по вискам все сильнее. Голоса в конце длинного коридора звучали настолько непривычно для этого места, где и днем было не так много посетителей, что Лектер замедлил шаг, прислушиваясь к звукам, разделяя их на тональности, перебирая в голове произнесенные слова. — Господин инспектор? — довольно спокойный голос с едва заметной дрожью где-то глубоко в гортани эхом прошелся по стенам. — Да, Маттео? — Ганнибал замер в нескольких сантиметрах от дверного проема. — Зачем Вы здесь? Хотите лично наблюдать за тем, как шприц входит в мою вену? — Лектер практически чувствовал нервную улыбку на губах преступника. — Причины — мое личное дело, — вибрация от тяжелых шагов инспектора разливалась по ледяной плитке, дуновением ветра проходила по стальным косякам открытой двери, за которой застыл Ганнибал, наслаждаясь тем, насколько могут быть отчаянными последние слова человека, уже точно видящего свою дальнейшую судьбу. — А где была полиция, когда я совершал свои преступления, господин инспектор? — заливистый смех пронесся по коридорам, забрался в самую глубь сознания собеседника, задевая его оголенные нервы, разжигая маленькую искру гнева. Резкий толчок в спину заставил Ганнибала с силой вцепиться в шприц, накрытый тонкой тряпкой, и сделать шаг вперед, показываясь из-за двери. — Имеете ли Вы право носить этот белый халат, если Вы всего лишь любопытный мальчишка, который сует нос не в свои дела? — лицо Ганнибала вытянулось в удивлении, которое смешалось с непониманием. Он смотрел на мужчину в длинной рясе священника, чьи полы упирались в холодную плитку, которая больше не дрожала под натиском тяжелых шагов инспектора. Все замерли, приковав свои взгляды к острым словам, наблюдая за тем, как буквы вырывались из губ итальянца. — За идеальной осанкой и этим напускным видом аристократа скрывается обычный юнец, который не способен проявить уважение к последнему вздоху оступившегося человека? — Ганнибал сверлил взглядом мужчину, разгорающаяся ярость прожигала глазницы литовца, но он молчал. — Преподобный Проди, у нас не так много времени, — произнес инспектор, встречаясь с улыбкой священника, который напоследок осмотрел Лектера с ног до головы и процедил сквозь зубы. — Выскочка, — Ганнибал слегка дернулся, ощущая мерзкую, едва заметную каплю слюны, что вылетела изо рта итальянца, и провел пальцем по щеке, убирая остатки грубости священника. Инспектор кивнул своему помощнику, и тот, подойдя к Маттео, проверил тугие крепления на руках, туловище и ногах. Преступник смотрел в потолок, не отводя глаз от мерцающего света лампы. Пульсация в его ушах заглушала голоса мужчин, он находился в абстракции, но кожей ощущал пристальный взгляд Ганнибала. — Нет, пожалуйста, верните, — едва ощутимое касание тяжелой, грубой руки к шее заставило преступника вздрогнуть и протестующе застонать, когда распятие исчезло с его груди. Ганнибал, получив короткий кивок инспектора сделал шаг вперед, замечая ломкие пальцы Маттео, сжимающие кожаные ремни на бедрах, и его суженые зрачки. Он умоляюще смотрел на Лектера, когда тот готовил шприц, выпуская из него маленькие пузырьки скопившегося воздуха. Ганнибал встретился глазами с преступником и нахмурился. На его радужке отразился вовсе не страх смерти. Он боялся потеряться без той единственной вещи, которая всегда была для него опорой и спасением. Лектер перевел взгляд на запястье Маттео, а затем взял из его разжатой ладони крест и вложил его в рот преступника, приподняв тому голову. Преподобный замолчал, прерывая поток слов священного писания, и двинулся вперед, чтобы помешать действиям юноши, но был остановлен инспектором, который внимательно наблюдал за тем, как расслабляются мышцы человека, что через несколько минут уже станет мертвецом. Когда слова Проди умолкли, игла с легкостью прошла сквозь кожу, проткнула выпирающую вену, несколько капель крови из которой тут же хлынули в шприц, смешиваясь с ядовитым раствором. Ганнибалу не нравилось смотреть, как инъекция забирает жизнь Маттео, но больше его раздражал прожигающий взгляд, который он чувствовал спинным мозгом. — Вы лишь подтверждаете мое мнение насчет Вас, — рука священника легла на плечо Ганнибала, заставив того прикрыть глаза и с силой сжать челюсть. В нос ударил сильный запах дешевых сигарет, и Лектер был уверен, что еще долго не сможет избавиться от мерзкой вони табака, которая уже впиталась в каждую нить белого халата. — Подобные действия во время обращения к Богу непростительны, — Ганнибал повернул голову, замечая несколько практически заживших ссадин на руке священника. — Он хотел, чтобы распятие оставалось вместе с его головой, а не у сердца, — голос Лектера звучал крайне спокойно. Юноша мягко одернул плечо, заставляя итальянца убрать руку. — Значит, Вы хорошо понимаете преступников? Наверное, у Вас очень много общего, — ухмылка священника была намертво приклеена к его лицу. Желая унизить, он впивался взглядом в глаза Ганнибала и наслаждался иллюзией победы, которая приторной сладостью оседала на языке. — Ошибаетесь, — Лектер накрыл тело Маттео белой простыней и обошел каталку с другой стороны. — Любопытство – наше единственное сходство. Нам обоим знать, где находится полиция на момент совершения преступлений, — медленно произнес Ганнибал, проходясь взглядом по всем присутствующим, и вышел из комнаты. Железная каталка звенела, встречаясь со швами плитки. Пока не настанет трупное окоченение, тело, бережно скрытое под белой тканью, так и будет издаваться дрожью от каждого, даже самого малейшего толчка. В голове Ганнибала ярким пятном отпечатался образ священника. Его голос грубыми и резкими слоями ложился поверх раздраженного сознания. Его изрезанные руки застыли перед глазами, отпечатались на внутренней стороне век. Пазл разлетался на маленькие куски, а его осколки забивались в самые далекие углы комнаты. Ссадины были крошечной деталью, которая шла врозь с общим впечатлением о священнике, выбивалась из образа обычного грубияна, занимающего важную должность. Лектер наблюдал. Он следил за каждым шагом итальянца на протяжении достаточно долгого времени, чтобы знать наизусть его нарочито правильный распорядок дня. Его расписание не менялось неделями, но всего лишь одна вещь, которую Ганнибал чуть упустил, оказалась самой важной. Колючая проволока. Город уже четыре раза за этот год поражали новости об убийствах. Первые три жертвы были взрослыми людьми, но четвертой оказалась маленькая девочка. У убийцы был свой стиль. Картины по библейским мотивам воплощались в жизнь совершенно ужасным, небрежным образом. Вместо виноградной лозы, обвивающей тела молодых людей и девушек, главным инструментом 'художника' становилась колючая проволока, добавляющая мазки вязкой крови на бледное полотно. В этом деле становилось слишком много личного. Глядя на аккуратную вырезку из газеты, Лектер видел свою сестру, облаченную в кокон из колкого железа. Белокурые локоны и потухшие голубые глаза девочки очень напоминали Ганнибалу Мишу. Было лишь одно отличие: в сознании юноши образ сестры был все еще живым. Она все так же вырывалась из мерзких рук сразу нескольких мужчин, ее глаза все так же блестели, а мягкие губы раскрывались, жадно хватая воздух для нового немого крика.

✞✞✞

— Я не знаю… Я не виноват, — начал заикаться итальянец, чувствуя на себе испепеляющий взгляд Лектера. Хрупкая надежда переубедить своего палача разгоралась в его сердце, отражалась в его глазах, которые метались из стороны в сторону, избегая зрительного контакта с Ганнибалом. — Вы плохо выполняете свою работу, хоть и выбранный Вами стиль кажется мне интересным, — Лектер подходил все ближе, его шепот превратился в бархатный голос. От напористого и уверенного итальянца, которого Ганнибал встретил несколько месяцев назад, не осталось и следа. Он унижался, он готов был сделать все, что угодно, лишь бы ему позволили вновь почувствовать себя Богом. — Я же, напротив, делаю ее очень хорошо, — в руке Ганнибала сверкнул нож, острое лезвие которого тут же коснулось нежной кожи на шее итальянца, заставив того тихо всхлипнуть. — Садитесь, — Лектер указал на кресло, где сидел несколько мгновений назад, и сделал шаг в сторону, давая хозяину дома пройти. — Позади Вас находится лампа, прошу, включите ее. Я думаю, Вы должны видеть лицо своего убийцы, иначе это будет не совсем вежливо с моей стороны. — Нет, нет, умоляю Вас… — срывающийся на плач голос итальянца заставил Ганнибала слегка улыбнуться. — Включите свет, Романо, — щелчок, и мужчина наконец видит своего палача, юношу с острыми чертами лица и животным взглядом. — Вы… это Вы… — удивление на секунду вытесняет ледяной страх, который снова появляется, когда Лектер быстро обходит свою жертву со спины и вновь приставляет нож к горлу итальянца. — Благодаря Вам она не смогла прожить даже половины моего возраста, и Вы чувствовали власть над ней, ровно, как и я сейчас ощущаю ее над Вами, — голос Ганнибала стал громче, яростнее. Лектер мстил. Мстил из личных побуждений, но сестра Лектера была намного младше убитой девочки. — Вы наслаждались ее криками так же, как я сейчас наслаждаюсь Вашей мольбой, — нож расслаивает кожу, оставляя маленький надрез, которого оказалось достаточно для того, чтобы мужчина испугался еще больше от внезапной, хоть и не такой сильной боли, — Вы могли лишить жизни кого угодно, но выбрали ее, маленькую девочку, которая никогда бы не смогла дать Вам отпор. Громкий стук в дверь. Ганнибал едва заметно вздрогнул и повернул голову на звук. — Вы кого-то ждете, сеньор Проди? — выдохнул Лектер прямо в ухо итальянцу. — Нет, нет, — быстро замотал головой мужчина, глядя на дверь испуганными глазами. Ганнибал беззвучно подошел к окну и немного отодвинул плотную штору. Полиция. Вновь громкий стук разливается вибрацией по стенам дома. — Романо, мне придется покинуть Вас, но я хочу, чтобы Вы знали, что мы еще встретимся. Вам лучше ничего не говорить полиции, не стоит усугублять ситуацию, ведь сейчас они пришли явно не за мной. Я найду Вас, будьте в этом уверены. Вы мне еще пригодитесь, сеньор Проди.

Март 2016 года. Флоренция, Италия.

Преподобный Проди смог забыть о том, что такое бессонница и безумный страх, заставляющий кости трещать от напряжения. Он смог усыпить своего монстра, который в один момент в прошлом был абсолютно неконтролируем, и найти прощение в потрепанных книгах монастыря. Шрамы на руках стали практически незаметными, и итальянец убедил себя в том, что ничто больше не сможет заставить затянувшееся рубцы вновь кровоточить. Проходя по длинным коридорам монастыря, где он служил уже больше десяти лет, мужчина чувствовал то невероятное спокойствие, которое некогда дарили ему убийства. Итальянец остановился около массивной двери, которая вела в другое крыло, где жили новые хозяева монастыря. Он вглядывался в глубокие рубцы, расположившиеся на деревянной поверхности и больше напоминающие царапины. Четыре линии кривыми изгибами повторяли движение пальцев в прошлом, когда священнику не оставалось ничего другого, как просто дрожать от страха и ломать ногти о грубость древесины. Итальянец как зачарованный смотрел на отметины, пока громкий звук мобильного телефона не ударил по барабанным перепонкам. — Да? — Добрый вечер, сеньор Проди. Я говорил, что Вы мне пригодитесь.

Ноябрь, 2010 года. Барселона, Испания.

Сигнализация одного из самых известных бутиков города сдавленно звучала снаружи здания и практически оглушала внутри. Прозрачные витрины отражали красный свет, который должен был стать призывом к действию для охраны, если бы только трое мужчин не лежали без сознания, подпирая своими телами диваны с дорогой обивкой из светлой кожи. — Мартин? — Андрес пытался перекричать звон сигнализации, продолжая складывать в сумку десятки наручных часов, усыпанных драгоценными камнями. — Я попробую отключить, но полиция скорее всего уже едет, — аргентинец ловко перебирал паутину проводов, подцепляя каждый из них и кидая быстрый взгляд на охранников. — Сколько? — Три минуты, — крикнул Мартин, в следующую секунду замечая, как его друг бросает сумку на пол и бежит на второй этаж, чтобы забрать последнюю, самую важную вещь. Красный бархат обрамляет золотые часы, заставляет их контрастировать с бордовой подушкой. Острые грани ремешка впиваются в мягкую ткань, которая натягивается под напором тяжелого металла. Эти три минуты растягиваются во времени, и испанец даже не замечает момент, когда звук сигнализации иссяк, оставив все помещение в глухом одиночестве. Яркий свет фонаря заставляет драгоценные камни на несколько секунд вспыхнуть блеском и практически сразу потухнуть, спрятавшись в руках испанца. — Андрес, уходим, — голос Мартина донесся с первого этажа, заставляя мужчину быстро убрать часы в карман и побежать к лестнице. Машина была припаркована неподалеку от проспекта Пасео-де-Грасиа, где простояла практически трое суток. Камеры здания, в котором находился бутик Montblanc, были отключены благодаря умелым рукам Мартина, что не оставляло полиции ни единого шанса. Ограбление планировалось несколько недель, просчитывалось до мелочей, и Андрес был уверен, что все пройдет гладко, но ситуация с сигнализацией заставила испанца потерять драгоценное спокойствие. Фонойоса сел в машину и вставил ключ в замок зажигания, ожидая Мартина, который складывал в багажник две большие сумки, набитые дорогими часами. Андрес нажал на газ сразу же после того, как аргентинец захлопнул дверь пассажирского сиденья. Он с силой сжимал руль автомобиля, впиваясь пальцами в мягкую кожаную оправу, и с опаской поглядывал в зеркало заднего вида. Улицы Барселоны сверкали огнями, были пропитаны ночным одиночеством. Мартин слушал немного учащенное дыхание друга, которое смешивалось в приглушенным ревом двигателя. Никто из них не решался пустить в сознание мысль о том, что все прошло хорошо, и они могут наконец расслабиться, принимая желанное ощущение безопасности. Машина плавно остановилась на светофоре, позволяя красному свету заполнить темный салон и очертить лица грабителей. Андрес перевел взгляд на Мартина, почувствовав, что тот уже довольно долгое время смотрит на него. В аргентинце никогда не было даже намека на стабильность, он был соткан из выплескивающихся эмоций, которые порой даже не давали ему трезво оценить ситуацию, но именно эти глаза, сейчас играющие темно-синими красками, всегда позволяли испанцу расстаться с напряженностью, забыть о бьющих в голову нервах. Мартин с нечитаемым выражением лица смотрел на своего друга, замечая, как уголки губ Андреса медленно поднимаются вверх. Аргентинец будто отзеркаливал действия испанца, чувствуя, что скулы уже начинают болеть из-за попытки сдержать волну необъяснимого смеха, которая стремительно поднималась к горлу. Андрес не знал, что смешит его больше: нелепое выражение лица друга или вся ситуация в целом, где они все еще стоят на светофоре, давно пропустив зеленый. Испанец сдался первым, но его маленький проигрыш в следующую же секунду растворился в заливистом смехе Мартина, который больше не мог сдерживаться. Андрес не был в силах остановиться, он уже пытался не смотреть на друга, из-за сдавливающей, но приятной боли в животе. Испанец был уверен, что друг чувствует то же самое, судя по тому, как тот согнулся пополам, хватаясь за грудную клетку. Мартин резко замолчал, вздрагивая от внезапного гудка автомобиля позади них, и Андрес, все еще смеясь, нажал на педаль газа. Аргентинец с улыбкой наблюдал за тем, как мелькают ночные огни на лице друга, а из его губ все еще вырываются короткие смешки. — Я думаю, нам нужно отметить наше ограбление, — произнес испанец, припарковавшись возле винного магазина. — Да, я схожу, — аргентинец уже было схватился за дверную ручку, но теплая рука Андреса, которая легла на его плечо, остановила мужчину. — Мартин, — испанец лукаво улыбнулся. — Ты не разбираешься в вине. — Думаю, что-то стоящее я смогу выбрать, — аргентинец нахмурил брови, отводя глаза в сторону и поправляя воротник расстегнутой мастерки, надетой поверх белой футболки. — В крайнем случае, спрошу у консультанта. — Hacienda Lopez de Haro, 2007 года розлива, — улыбнулся Андрес, убирая руку с плеча друга, и нажал на кнопку, чтобы снять двери машины с блокировки. Мартин на секунду замялся, понимая, что название вина уже успело вылететь из его головы, и вышел из автомобиля. Андрес глубоко вздохнул, позволяя влажности Барселоны заполнить его легкие, и прикрыл глаза, прислушиваясь и слегка оттягивая воротник черной водолазки. Полицейских сирен не было поблизости, и этот факт самим своим существованием заставлял теплую негу разливаться по грудной клетке. Ограбление всегда проходит хорошо, если твой напарник понимает тебя с полуслова. Мартин был именно таким. Он чувствовал Андреса, будто с точностью знал, о чем думает его лучший друг. С аргентинцем было комфортно, ведь он давал возможность маленьким шестеренкам двигаться в том направлении, в котором хотел испанец. Дружба, возведенная в абсолют, в ней не может быть изъянов, если два человека полностью дополняют друг друга. — Не говори, что ты заснул, — голос Мартина резко вырвал испанца из мыслей. Аргентинец стоял, облокотившись о машину и заглядывая в открытое окно. — Купил? — спросил Андрес, наблюдая, как друг с широкой улыбкой устраивается на пассажирском сиденье с четырьмя бутылками в дорогой упаковке. — Dios mio, Мартин… — Что? — аргентинец посмотрел на Фонойосу с искренним удивлением. — Я не совсем уверен насчет названия, но вроде бы это то вино, которое ты сказал купить. — Да, Мартин, это то вино. Хватило бы и двух бутылок, — Андрес закатил глаза и повернул ключ в замке зажигания. — Ты сказал, нам нужно отметить наше ограбление, а не устроить дегустацию, tranquilo¹, — аргентинец протяжно произнес последнее слово, слегка ударяя друга по плечу, что заставило того с улыбкой покачать головой. Ночная Барселона никогда не спала. В дневное время ее наполняли жизнью тысячи людей, но, когда солнце исчезало в уютной темноте улиц, ее кислородом становились сотни огней, которые были скорее похожи на маленьких, снующих повсюду светлячков, нежели чем на заурядные блики фонарей. Кирпичная кладка дрожит под толстыми шинами джипа, когда машина пробирается по дорогам улицы де Пальярс, где находится одна из квартир Андреса. Самая ближайшая и безопасная точка от бутика Montblanc для них, и самый удачный вариант, чтобы остаться незамеченными. Испанец долгое время не переступал порог этого дома, не видел потертые картины на стенах, не чувствовал знакомый запах дорогой кожи и свежих цветов, которые выращивала женщина, живущая на первом этаже. Ее растения обвивали оконную раму, лепестками забираясь на самый верх, чтобы каждый смог вдохнуть их аромат. Андрес вышел из машины, оглядываясь по сторонам и замечая, что абсолютно все осталось, как прежде. Вывеска маленького книжного магазина на углу все еще немного пошатывалась, издавая глухой скрип, к которому уже привыкла каждая трещина, паутиной расползающаяся на старых кирпичах. Два года назад Андрес обожал проводить время в этой маленькой квартире на втором этаже, где светлые стены отражали потоки солнечных лучей, делали помещение больше. Сейчас все казалось не таким, как раньше. Мартин видел отстраненный взгляд друга, который смотрел на вещи, некогда оставленные Марией, бывшей женой Андреса. Она настояла на том, чтобы их жилье было скромным и донельзя уютным, что было очень непривычным для испанца, привыкшего к изяществу и грандиозности во всем, до чего только можно дотронуться, на чем можно оставить отпечаток долгого, изучающего взгляда. — Так, в первую очередь ты должен сказать мне, где достать штопор и бокалы, — заговорил Мартин, надеясь вернуть друга из прошлого, в котором он мысленно пребывал, осматривая знакомый интерьер квартиры, напоминающей студию из-за спальни, соединенной с гостиной. — Кухня дальше по коридору и налево, — улыбнулся Андрес, ставя сумки с часами на пол. В квартире было душно, поэтому испанец дотронулся до изогнутой ручки, открывая окно и впуская в помещение холодный воздух. Он провел пальцем по маленькому столику, стоящему возле кресла, которое даже на вид казалось невероятно мягким. — За еще одно удачное ограбление! — воскликнул Мартин, входя в гостиную с двумя бокалами красного вина, которое тонким слоем оседало на прозрачном стекле, оставляя едва видимые разводы. — Надеюсь, ты не открыл сразу все бутылки? — спросил Андрес, принимая вино из рук друга, и увидел, как уголки его губ медленно ползут вверх. — Берроте… — Я просто не понимаю, почему мы должны тратить на это время позже, если все можно сделать сейчас, — Андрес тихо рассмеялся, и Мартин не мог сдержать теплой улыбки. — За нас, — испанец приподнял бокал вверх. — И за очередное удачное ограбление. Короткий звон стекла пронесся по комнате и осел приятной свежестью на языке. Губы мужчин блестели от сладости, рожденной из едва ощутимого вкуса вишни и красной смородины, а аромат специй с нотами карамели своей терпкостью мягко ударял в нос, дурманил голову. Вкус вина был поистине прекрасен, он медленно опьянял, мягко просачиваясь в самые далекие уголки сознания, поэтому первая бутылка очень скоро была выпита и оставлена пустой на полу возле небольшого книжного шкафа. Послевкусие было больше похоже на смесь десятка разных фруктов, чья насыщенная спелость еще долго оставалась на языке, а после разливалась по грудной клетке и обволакивала череп, отпечатываясь в сознании. Андрес любил это вино, но позволял себе его пить очень редко. Оно было особенным, каждая его капля была пропитана свежестью и пряностью, что испанец ценил более всего. — Сегодня нас могли поймать, — задумчиво произнес Мартин, играя с молнией мастерки и делая еще глоток вина. — В следующий раз мне нужно уделить больше внимания мелочам, чтобы подобного не повторилось. Я задел один маленький провод, и это в итоге могло сорвать… — У нас было мало времени для проработки плана, но тем не менее все прошло хорошо, — перебил его Андрес, улыбаясь и наблюдая, как прежде темно-вишневая жидкость тонким слоем покрывает дно бокала, становясь практически прозрачной. Испанец сделал последний глоток, переводя взгляд на Мартина. — Знаешь, полиции следует волноваться о настоящих преступниках. — А кто тогда мы? — Грабители. Не убийцы или террористы, верно? — Мартин встал с мягкого кресла и подошел к другу, заметив, что тот уже допил вино. Соприкосновение с пальцами Андреса всегда вызывало у аргентинца колючий ток, пробегающий по всему телу, повторяющий очертания костей, но сейчас ощущения слегка притупились. Такого количества алкоголя было достаточно, чтобы чувствовать себя полностью расслабленным и не так ярко реагировать на испанца. — Все люди хотят улучшить свою жизнь, и мы делаем это, пожалуй, самым безобидным способом, — Андрес немного повысил голос, прислушиваясь к удаляющимся шагам аргентинца, который направился на кухню, чтобы вновь наполнить бокалы. — Да, но тогда каким образом убийцы делают свою жизнь лучше? — выкрикнул из другой комнаты Мартин. — Я согласен, но есть законы, которые считают нас врагами государства, — Андрес чувствовал улыбку друга даже через стену и убедился в том, что на лице аргентинца застыла саркастичная ухмылка, когда тот вновь появился в гостиной уже с новой бутылкой и двумя бокалами. — Законы, на которые плевать даже самому государству? — усмехнулся Андрес, переводя взгляд на Мартина и принимая вино из его рук. — Почему они должны волновать нас? Убийцам и вовсе они безразличны, ведь ты не можешь задумываться о законах, когда жажда убивать заглушает все мысли. Когда ты удовлетворяешь свои желания, ты делаешь жизнь лучше именно для себя, не оглядываясь на то, о чем думает государство, — Мартин отвел взгляд, слушая разливающийся по комнате голос друга. Андрес прекрасно знал, о чем говорил. Он не раз чувствовал то, что в больше или меньшей степени ощущает каждый убийца. Желание. Жажда видеть неподвижное тело, лежащее у ног, когда теплая жидкость окрашивает светлые брюки в бордовый цвет. Облегчение. Первая капля крови падает на белую плитку, разбиваясь на более мелкие частицы, разлетаясь на несколько сантиметров в разные стороны. Удовлетворение. Тепло разливается по телу, смешивается с кровью в жилах, обволакивает уже не такие напряженные мышцы. Некоторые люди действительно заслуживают смерти, и Андрес в этом ни капли не сомневался. Он никогда не считал себя убийцей. Он никогда не позволял созданным рамкам растянуться сильнее нужного. У Андреса были собственные границы дозволенного, и смерть человека, который, казалось, всю жизнь шел к тому, чтобы быть убитым не самым приятным способом, как раз входила в эти границы. Репутация — самая важная и трудная часть личности испанца. Она создавалась годами, может быть даже десятилетиями вытачивалась из рыхлого и бесформенного камня, превращаясь в идеальную, но невероятно хрупкую скульптуру, которую можно разрушить одним неверным касанием. Только люди могут оставить трещины на гладкой поверхности этого идеального творения, и Фонойоса никому не прощал подобного. — Танго или что-нибудь из классики? — уже немного неразборчивый голос Мартина заставил испанца едва заметно вздрогнуть и перевести взгляд на первого. Аргентинец стоял, облокотившись на спинку кресла и держа пустой бокал в руке. — Что? — переспросил Андрес, понимая, что до него дошел только обрывок фразы. — Нет, если я включу что-то из твоей музыки, я довольно быстро засну, — улыбнулся Мартин, доставая из кармана телефон. — Значит, танго. — Ты недооцениваешь классику, Берроте, — произнес Андрес, допивая содержимое бокала и замечая, что язык начинает заплетаться, превращая речь в едва разборчивые звуки, которые уже в следующую секунду буду вытеснены какой-то латиноамериканской музыкой, вырывающейся из динамиков телефона аргентинца. — Танго в любой ситуации идеальный вариант, — самодовольно усмехнулся Мартин, начиная двигать бедрами в такт мелодии. — А классика… Под настроение, — аргентинец нелепо покачивался из стороны в сторону, что заставило Андреса тихо рассмеяться. — Знаешь, если ты танцуешь под танго один, ты можешь двигаться, как угодно, и это все равно будет смотреться хорошо, — Мартин развел руками в разные стороны. — Я же говорю, это идеальная музыка. — Не все выглядят хорошо, когда танцуют, — Андрес хитро прищурился, вставая с кресла и начиная медленно подходить к аргентинцу. Тяжесть в голове была очень сильной, но все же невероятно приятной. — Предлагаешь мне станцевать с тобой парное танго? — Я предлагаю тебе просто потанцевать, — улыбнулся Мартин, чувствуя, как горят его щеки, а выпитый алкоголь все продолжает поднимать температуру тела. Аргентинец коснулся своей мастерки, скидывая ее с плеч и заставляя повиснуть на локтях. — Не помню момент, когда мы успели закрыть окно, — Андрес нахмурил брови, переводя взгляд в сторону и замечая, что окно действительно закрыто. — Жарко, — испанец повернул голову и вновь посмотрел на друга, бросившего мастерку на кресло. Его глаза зацепились за острые ключицы, спрятанные за белую футболку, которая очерчивала фигуру мужчины, повторяя каждый изгиб. — Ты меня соблазняешь, Мартин? — испанец тихо рассмеялся, все еще наблюдая за плавными движениями мужчины. — Я всего лишь снял мастерку из-за того, что здесь очень жарко, — аргентинец сделал шаг вперед, улыбаясь и всматриваясь в блестящие глаза друга. — Ты тоже можешь снять свою ужасную водолазку, — Мартин провоцировал, говорил то, что на самом деле не являлось правдой, благодаря алкоголю, который продолжал пульсировать в висках. — В смысле ужасную? — Андрес в удивлении поднял брови, все еще улыбаясь. — Ты говорил, что она мне идет. — Да – да, она отлично смотрится, но… — аргентинец дотронулся до теплой ткани водолазки на талии мужчины, заглядывая тому в глаза. — Тебе будет слишком жарко, если ты собираешься танцевать в ней. — Ты просто хочешь раздеть меня, — рассмеялся Андрес, закидывая голову назад, и аргентинец увидел, что его отделяют всего несколько сантиметров от красивой шеи друга с рельефной жилкой с правой стороны и сильно выступающим кадыком. Испанца забавлял тот факт, что через пару секунд он окажется без водолазки, а алкоголь делал свое, то и дело постоянно заглушая музыку и подталкивая его к нелепым действиям. — Почему ты так настаиваешь? — с ухмылкой на губах спросил Андрес, опуская взгляд на руки друга, которые все еще сжимали темную ткань. — Не хочу, чтобы у тебя был тепловой удар, — абсолютно серьезно произнес Мартин, и был встречен тихим смешком испанца. — Ну, конечно, — улыбнулся Андрес, расслабляясь и позволяя чистому любопытству завладеть всеми мыслями, которые в этот момент превратились в пульсирующий интерес от того, что будет дальше. Мартин потянул ткань наверх, наблюдая за тем, как сантиметр за сантиметром открывается вид на подтянутое тело испанца. Водолазка прошла через голову, сильно взъерошив волосы Андреса. Аргентинец чувствовал приливающий жар к голове и был уверен, что его щеки горят, но ему было не ясно, произошло это из-за слишком большого количества выпитого алкоголя или из-за реакции на друга, которая всегда была очень острой и яркой. — Я… — Мартин замялся, переводя взгляд то на лицо испанца, то на его торс. — Я думал, что под водолазки всегда надевают футболку или что-то вроде этого… — Берроте, — рассмеялся Андрес, забирая из рук аргентинца водолазку и направляясь в сторону кровати. — Я даже не знаю, кто из нас больше пьян, — выдохнул испанец, падая на холодные простыни. — У меня такое ощущение, что эта люстра сейчас упадет на тебя, — пробормотал Мартин, ложась на кровать рядом с другом. — Ладно, ты выиграл, — рассмеялся Андрес, переводя взгляд на друга. — Нет, серьезно, — Мартин поднял руку вверх, пальцем указывая на единственный источник света в комнате. — Она шатается. — Не волнуйся, она вряд ли может упасть, иначе мне придется усомниться во внимательности Марии при выборе строителей… — Андрес мягко улыбнулся, поворачивая голову и смотря на люстру. — Она хотела сделать каждый сантиметр этой квартиры идеальным. Мария днями сидела на разных сайтах, подбирая мебель, картины… Dios mio, она часами могла выбирать горшки для цветов, — Андрес усмехнулся, накрывая ладонями горячие щеки, а затем потер глаза. — Эта квартира не в твоем стиле, — произнес Мартин, ощущая сильную пульсацию в висках и всматриваясь в потолок. — Я пошел на жертвы. Конечно, я хотел купить что-нибудь более роскошное, но она настояла на скромности и некой уютности, — Андрес замолчал на несколько секунд, прислушиваясь к ровному дыханию аргентинца и чувствуя на себе его взгляд. — Когда человек влюбляется, он буквально кожей ощущает удивительную схожесть с партнером. Вы зеркалите и дополняете друг друга. Полное единение, которое мне не удалось прочувствовать ни с одной женщиной, — испанец усмехнулся, и Мартин услышал в голосе друга сквозящую грусть человека, каждые отношения которого заканчивались фатальным одиночеством. — Я думаю, то, что тебе нужно, гораздо ближе, чем ты можешь себе представить, — произнес аргентинец, и его слова улетели в пустоту, встречаясь с едва слышным, ровным дыханием испанца. На несколько долгих минут в воздухе повисло уютное молчание, прерываемое громкими мыслями Мартина. Каждое слово испанца стучало по барабанным перепонкам. Аргентинец не верил, что его друг не чувствует между ними той самой любви, которую описывает. — Андрес… — Мартин повернул голову, чтобы посмотреть на испанца, чья грудь едва заметно вздымалась, а кофейный цвет глаз скрылся под тонкими веками. Аргентинец улыбнулся тихому сопению друга и осторожно дотронулся до пальцев Андреса, переводя взгляд на спокойное лицо друга. — Сейчас ты слишком слеп, чтобы увидеть это, — невесомое касание Мартина вместе с его едва слышным шепотом оседает на коже испанца, очерчивая линию внутренней стороны предплечья и слегка задевая торс мужчины. — Но я умею ждать, Андрес, — теплая рука аргентинца легла на грудь друга, и Мартин вновь улыбнулся тому, как живо бьется сердце испанца. — Я готов ждать того, что, возможно, никогда не произойдет.