Совсем немного

Слякоть противно чавкает, оставляя капли мутной жижи на тонкой коже ботинок. Дерек брезгливо дёргает ногой, освобождаясь от грязи. Надо будет сказать Эрике вычистить обувь, потому что неприлично в таком виде появляться на людях. Шаги теряются в пространстве, занимаемом мраморной лестницей, и здание кажется бесконечным. Айзек мнется у стола секретарши и выглядит таким виноватым, что аж тошнит. Осадок от выкуренной сигареты гирей падает вниз, желудок неприятно тянет, и тошнота накатывает волной, потянув с собой и головную боль. — Где он? — Дерек рычит. Клыки едва удается спрятать, и он мысленно отвешивает себе оплеуху: выпускать волка — моветон для альфы, есть более действенные способы устрашения, которые никак не отразятся не репутации. — Ушел, — Лейхи втягивает голову в плечи. — Подорвал трёх наших, остальных вывел из строя и уехал. На вашей машине, — в комнате становится совершенно тихо. Волк внутри дыбит холку и скалит пасть, потому что это ни в какие ворота. Зверь — собственник, Дерек — тоже. — И где? — только бровь приподнимает. Пальто всё ещё давит на плечи, от шерстяной ткани горячо и неприятно, так что злоба рвется наружу. — Машина? На дне Мичигана. Стилински где-то там же, либо уплыл. Мы не уверены, потому что запах оборвал… — Айзек не договаривает, потому что сила альфы, вырвавшаяся на свободу, пугает, и Лейхи может только скулить и подставлять шею. Дерека в Нью-Йорке прозвали Волком за характер и привычку вести всех своих людей, словно стаю. Мало кто знает, что внутри Хейла живёт зверь, способный на гораздо более страшные поступки, нежели обычные псовые, к тому же полностью лишившийся волчьего благородства и сострадания из-за влияния человеческой натуры. Дерека считают монстром, и это нагоняет ужас, но самое страшное заключается в том, что он действительно та самая тварь из кошмаров. К счастью для Айзека, свою порцию ужаса и боли он исчерпывает быстро. Эрика даже не слишком тяготится уборкой ковра. К несчастью для Стайлза, Дерек может найти его и без запаха, хотя бы потому, что связь с альфой никому не дано разорвать. И пусть Хейл пока не может потянуть за ниточки и найти пропажу, ему ничего не стоит спустить волка с поводка. **** Стайлз сплевывает воду, смешавшуюся с кровью, аконитом и бог весть какой ещё дрянью. Его костюм ни на что не годится, револьвер ушел вслед за машиной, подаренные Дереком запонки растеряли все камни, но сам он почти жив. Запах свободы подозрительно отдает илом и гнильцой, но, возможно, все зависит от места. Где-то на юге Италии или в солнечной Аргентине ароматы должны быть лучше. Стилински без понятия, как доберется до земли обетованной, рая земного или как там величают горы и отсутствие цивилизации, но он это сделает. Стайлз проверяет ампулу во внутреннем кармане пиджака и выдыхает, потому что цела. Маленькая стекляшка заменит ему пулю, которую пустить в один упрямый лоб духу так и не хватило. Стайлз глотает мутную жижу, выданную друидом за бешеные деньги, и готовится полыхать. Дитон сказал, это будет больно и страшно, но полная ужаса жизнь у него уже есть, и ещё один эпизод хуже не сделает. Стилински многое делал для Дерека, по его указу и против своего желания: рвал руками тела на части, вгрызался в глотки, стрелял в стариков и продавал женщин. Сможет же он убить своего волка ради свободы? Бесноватая тварь, подаренная альфой, бунтуется, её выгибает дугой яд, растекающийся по стенкам сосудов. Волк скалится и жрет сам себя, кружась и кусаясь, словно башенный. Стайлз сучит ногами, цепляется пальцами за скользкие корни прибрежных деревьев, пытаясь не встать на мостик. Столбняк, наверное, так и ощущается, но проверять на собственной шкуре, теперь вновь подверженной человеческим болячкам, охоты нет. Стилински одновременно со страхом и удовольствием провожает скулящую тень волка. В уголках глаз прячутся слезы, потому что больно не только перегретым мышцам, в голове впервые за последние пятнадцать лет пусто, нет греющего ощущения силы альфы, его навязчивой любви, крепкой руки на загривке и стаи, стоящей горой за любого, пока тот не предаст. Технически, Стайлз предал, фактически — не пережил потери. Он привык быть особенным, носить метафорический ошейник и гордиться им, пошло подчиняться и щёлкать зубами, когда разомлевший от страсти Хейл абсолютно безвреден, заглядывать в глаза, в поисках одобрения и мимолётной ласки. Стайлз умеет подставляться, принимать всё, что ему пожелают дать, учиться дарить наслаждение и не стесняться просить. Стайлз умеет любить. Боже, как же он умеет это делать! Ни одна дама, пронзительным голосом затягивающая джазовую балладу под аккомпанемент рояля, не в состоянии передать объем чувства, поселившегося в душе некогда свободного киллера, а позже правой руки хозяина Нью-Йорка. Стайлз чувствовал себя грязной шлюхой, когда наступало время, и Дерек снова брал его, не растягивая, потому что он ещё не пришел в норму после ночи, когда вязкое семя стекало по бёдрам или губам, когда ему приказывали наслаждаться, и он не смел ослушаться. Он чувствовал себя наивной девушкой, когда Дерек легко касался его щеки пальцем, пока губы Стайлза плотно охватывали его член, или когда Хейл дарил ему лёгкий поцелуй в висок перед сложным делом, обнимал ночью или на кладбище у могилы отца. Он бы вечность провел рядом с Хейлом, если бы ко всему прочему умел делиться. Стайлз не отдаёт свое просто так. Он помнит, как радостно взвизгивал волк внутри, когда они рвали эту шалаву Дженнифер на части, и как они вместе давились слезами, когда Хейл нарядил Стилински в чулки и платье и брал до потери сознания, обзывая и проклиная. Они вытерпел, они смогли, скуля и размазывая кровь, проползли к альфе под теплый бок. — Моя Дженни, — прошептал тогда Волк, и Стайлз чуть не пустил ему пулю в лоб, да проклятая псина внутри помешала. Стилински гладит пальцами умирающего волка, растворяющегося в центре груди, и со стоном встаёт. У него впереди прекрасная жизнь. Осталось раздобыть ствол, костюм, билеты и выкинуть сердце. Найдется ведь друид, способный и на такую штуку, правда?