Совсем немного

— Как вы меня нашли? Встроили в мой костюм жучок или что-то типа того? — Стайлз едва удерживает себя в вертикальном положении. Ноги дрожат так сильно, что он буквально чувствует сокращение каждой мышцы. Хейлу легко стоять, его костюм держит. Бесит. И лицо его раздражённое, и покровительственный тон, и вот эта вот отеческая забота во взгляде бесят до глубины души. Так и хочется рявкнуть что-нибудь грубое, отмочить пошлость, а потом смотреть на реакцию. Лишь бы только не вздохнул опять, мол, сил нет, и не сдавил виски, будто осточертело всё: звонки, попытки показать себя, неуместные шутки и тонны обожания во взгляде. Словно весь Стайлз ему надоел ещё до того, как рот раскрыл. — Я встроил в твой костюм всё, включая обогреватель, — вздыхает и отворачивается. Глаза отводит и смотрит куда угодно, но только не на Стайлза. Конечно, миллиардеры и плейбои брезгуют смотреть на мальчиков, которые из шкуры вон лезут, лишь бы их похвалили. Они, плейбои, знаете ли, всегда лучшие и вокруг них все самые лучшие. Им не в кайф нестись на помощь малолеткам, которые берут на себя слишком много, не нравится им спасать тощие задницы навязчиво влюбленных недогероев. Трахать их нравится, привозить домой после бурной ночки и лениво дрочить у крыльца, сдирать штаны и нагибать прямо на столе в лаборатории — нравится, дарить навороченный костюмы и заставлять чувствовать себя особенным, а потом не обращать внимания и читать морали тоже нравится. Гении не терпят глупцов, а Стайлз… Стайлз идиот высшей пробы, потому что ждёт звонка, сообщения, да хоть голубя с запиской каждый раз после того, как его, оттраханного, высаживают перед домом, и он на негнущихся ногах топает по лестнице, преодолевая её с тем же усилием, что и евреи пустыню в поисках земли обетованной. — Какая забота, папочка, — шипит Стайлз. У Хейла нихеровый такой дэдди-кинк и условный рефлекс на неподчинение. Стайлз его знает, как облупленного. Всё то, что Дерек показал, рассказал, дал почувствовать — всё запаяно в память и вызубрено до мельчайшего жеста. Сейчас осклабится и скажет что-нибудь жесткое, от чего станет горячо-горячо и обидно, а потом через неделю забудет и снова пришлёт шофера, потому что ему нужен мозг Стайлза и свежий взгляд на какую-нибудь херню. К мозгу до кучи идёт жопа, которую всегда готовы подставить, и щенячий взгляд. — Подрасти, мелкий, — и щелк шлемом. Для него разговор окончен. И плевать, что Стайлза наизнанку выворачивает, что он головой о стены скоро биться начнет. Каждая ссора сводится к «подрасти» и «пошел ты, мистер Хейл», а перед этим оправдания, оправдания, оправдания: «я тебя защищаю», «нахрена тебя старый алкаш сдался», «если не нравится, зачем приезжал?» — и много ещё чего. Бесполезного. Обжигающего. И нихренашечки не действующего. — Вы за мной, мистер Хейл, ещё побегаете, — Стайлз щурится под маской, говорит в пустоту, зная, что никто, кроме него самого, не услышит, и сигает с крыши. На этот раз костюм у него не забрали и даже не воспитывали, как пятилетку. Шаг вперёд сделан, а дорогу осилит идущий.