Вне смерти

      В окно не дул ветер, хотя занавески отчего-то шевелились и, совсем немного, блестели от дневных лучей. Он вытер платком вспотевший лоб и отбросил к узкому сгнившему подоконнику свою шляпу. Сколько лет прошло, а дряхлая мебель совершенно не изменилась в его старом кабинете. Казалось, время застыло. Зеленые почерневшие обои плотно облепили влажные стены. На потолке качалась люстра без одного плафона. Перед окнами росли огромные ели, и темнота стояла и в утренний час. Две тусклые лампочки иногда мерцали, а Марсель с досадой обнаружил, что запас из тридцати ламп, который он оставлял в шкафу, кто-то уже забрал. Жаль, лампочки были хорошие. Два дубовых шкафа, будто высохшие жуки — скрипели и щелкали дверцами. Внутри не было ничего интересного, хотя Марсель приметил свой портсигар и подарочный набор авторучек, который ему однажды дарили на Рождество. Под столом оказался ворох отсыревших бумаг: все отчеты да истории болезней… Кабинет, который при нем всегда сиял идеальной чистотой, пришел в такой упадок, что Марсель ощутил раздражение ко всем этим санитаркам и уборщикам. Уволить бы весь персонал, поскольку без прямого надзора доктора Освальда — старик давно не выходил из своих комнат, — некому было следить за порядком.       Марсель нашел в углу комнаты какие-то старые тряпки, тяжко вздохнул и вышел из кабинета за ведром воды и чистящим средством. Да, персонал попытался перед его приездом что-то отмыть, где-то почистить, но сделано это было отвратительно. На полу — грязные разводы, дверь — жирная от частых прикосновений. Кладовка, которая раньше находилась ровно за его кабинетом, сменила свое значение. Теперь в маленькой комнатке лежали две девочки лет восемнадцати или девятнадцати. Близнецы. Худенькие и бледные, с мешками под глазами, в серых платьях. Они спали, но одна сразу проснулась, как только Марсель приоткрыл дверь. — Н-нам уже д-давали таблетки. Н-не надо больше, — пролепетала девушка и обняла спящую сестру.       Доктор Дирн кивнул и захлопнул дверь. Еще одна язва в этой больнице. Он мог открыть любую дверь — и там бы нашелся забитый и исколотый ребенок, который больше всего на свете боится (ненавидит?) медперсонал.       Кажется, в подвале была большая кладовка. Марсель спустился со второго этажа на минус первый, попутно здороваясь с коллегами по ремеслу. Подвал делился на несколько зон. В самой большой санитарки стирали белье, и шум от громоздких машин был слышен даже из-за железных дверей. Вторая зона была отведена под палаты для пациентов уже после отъезда доктора Дирна. В подвал помещались буйные, коматозники и те, кому оставалось жить недолго. А третья часть, пожалуй, была самой тихой. В кладовке хранилось выстиранное белье, инструменты для уборки и ящики с лекарствами. Он нашел ведро под картонными коробками, которые, как и все вокруг покрылись обильной плесенью. Ведро, тронутое ржавчиной, все еще годилось для хорошей уборки. Марсель набрал воду в туалете и там же прихватил наполовину пустую бутылку мыльного раствора. Он снял сюртук и кинул его на спинку кресла, поднял рукава рубашки до локтей.       Спустя час поверхность рабочего стола засияла и стала приятной наощупь. С кресла и дивана исчезли пыльные чехлы. Настенные часы, сбившиеся и почему-то идущие в другую сторону, Марсель отрегулировал, сверив время со своими, наручными. Полки потеряли свой мрачный антураж — немногие оставшиеся книги годились только для растопки, паутина и тараканы в спешке ретировались с насиженного места. Пол лишился грязных разводов и стал чистым. Доктор Дирн устало сел на кресло, потирая колено — суставы из-за артрита невыносимо ныли. Он оглядел свой кабинет. Неидеальная чистота, но приемлемая.       На кухню он спустился к обеду. В столовую уже подтягивались немногие находящиеся на ногах пациенты: дети, в застиранные сероватых пижамах устраивались за длинными столами и ковыряли ложками в жестяных тарелках. Отель, в котором Марсель остановился, не кормил постояльцев, и доктор был жутко голоден. — Энни, вы? — запоздало бросил он, когда взял со стойки блюдо дня и уже сел за стол к медсестре.       Женщина отвлеклась от журнала и удивленно посмотрела на Дирна. — Здравствуйте, доктор Дирн. Извините, не узнала вас… — Нет, не извиняйтесь, — перебил он медсестру. — Мой приезд был ожидаемым только для доктора Освальда. Да и, пожалуй, я успел хорошенько поседеть за эти несколько лет. — Да-а, — Энни внимательно посмотрела на доктора. — Стойте, не ешьте, пожалуйста! Я совершенно забыла, что нужно сменить вчерашнее на свежее. Этот проклятый журнал, — проворчала она. — Я постоянно отвлекаюсь на него. — Что ж, — вздохнул Марсель. — Даже это застывшее пюре показалось мне амброзией. Не меняйте ничего, я все же доем ваше вчерашнее. Но от чашки кофе не отказался бы.       Энни, бормоча извинения, кинулась на кухню, и вскоре вернулась с огромным подносом, на котором дымились тарелки с овсяной кашей и клубничным джемом. Она шустро водрузила на поднос тарелки с пюре и котлетой, а затем расставила по стойке свежую еду. — Кофе нет, к сожалению. Закончился пару месяцев назад, а с этими нерегулярными поставками и взлетевшими ценами после войны доктор Освальд приказал больше не выписывать его. Есть черный и зеленый. Вам какой? — Черный, пожалуйста. И с тремя ложками сахара.       Женщина приготовила напиток и вернулась к своему журналу. Она села на стул и, иногда поднимая глаза на обедавших детей, перелистывала мягкие серые страницы. Пальцы Энни покрылись сетью мелких морщин, а лицо лишилось свежести и привлекательности. Постарела. — Вы же хотели перевестись в Хаммерсмит*? — поинтересовался доктор Дирн. — И просили написать миссис Глэдис рекомендации. Я пару лет назад ездил в Хаммерсмит, чудное место. Они накопили много знаний во Вторую Мировую. Каюсь, но даже меня — психолога, увлекли лекции в области сердечных и почечных заболеваний. — Вы помните? — Энни отложила журнал и рассеяно посмотрела на Дирна. — Кажется, я тогда наговорила кучу глупостей и клятвенно пообещала сама себе на первом же утреннем поезде уехать из этой глуши… — она чуть улыбнулась. — Но я благодарна богу за то, что он уберег меня от опрометчивого поступка. — Почему же благодарны? — Коллега писала о страшных бомбежках. Хаммерсмит тоже пострадал. Утром в столовую попала бомба и погибло много раненых солдат. Конечно, я узнала об том происшествии гораздо позже — когда уже была значительно напугана войной и этими новостями по радио. Оставалось только молиться, чтобы и наша клиника не пострадала. Но, когда получила письмо от Хелены, то окончательно уверилась в своем решении остаться в нашей клинике. А сейчас… Доктор Освальд не набирает новый медицинский персонал, и чтобы сохранить старый состав, повысил всем ставку полтора раза. Я не могла отказаться от работы — в нашей глуши стали платить больше, чем получают в Хаммерсмите. — Однако. Я рад, что вы не пострадали, Энни, — искренне сказал Дирн. — Лондон был ужасным местом, и этот сводящий с ума страх, как вы верно подметили. Но все кончилось, к счастью. Как ваша работа? — Отлично, доктор Дирн, — женщина снова улыбнулась и стала мять передник платья. — Работать с ними всегда тяжело, но я привыкла. Конечно, бывали разные случаи: и плохие, и хорошие. В прошлом году двойняшки Уайт наконец заговорили, а этого чертового мальчишку Майка забрали из клиники и определили в тюрьму. Помните его? Ужасный дьяволенок. Ночью он стащил с кухни нож и зарезал своего соседа по комнате. Ах, а его голос? Вся клиника стояла на ушах, когда он визжал той ночью. И говорил такую чепуху! — Энни всплеснула руками. — Говорил, что Джона следовало упокоить, потому что его почти дожрала какая-то… кумала? …камула? Не помню.       Марсель допил чай и поболтал в чашке оставшуюся заварку. Энни с проблем психиатрической клиники переключилась на внешний мир. Спрашивала доктора о Лондоне и его работе. Интересовалась ценами и в ответ сетовала на то, что у местных фермеров почти вся скотина передохла — теперь мясо везут из соседнего графства, что выходит для клиники раза в три дороже. Доктор слушал болтовню женщины с вежливым интересом, пока наконец не вспомнил, зачем заводил диалог с медсестрой. Мысль о жалком существе пронзила его мозг, и он не преминул задать вопрос, который в тот момент волновал его больше всего. — Энни, дорогая, вы знаете в каком состоянии находится один из ваших пациентов? Девочка… Фрэн Боу-Дагенхарт? — Почему вы спрашиваете? — спросила Энни, и в ее серых глазах Дирн увидел неприкрытое любопытство. — Я должен сегодня провести консультацию с несколькими детьми. Побеседую с ними. Одной из пациенток в моем списке числится мисс Боу. После смерти ее родителей я был лечащим врачом девочки и, скажем, меня очень интересует, ухудшилось ли ее самочувствие после стольких лет. Гм, чисто профессиональный интерес. — А, эта бедняжка, — медсестра нахмурилась. — Она проснулась месяца полтора назад, вышла из длительной комы. Доктор Освальд после этого известия сразу же распорядился перевести девочку из подвала в личную палату. Она практически на смертном одре, — женщина чуть наклонилась и понизила голос до шепота. — Совсем не встает с инвалидного кресла и очень слаба. Доктор Освальд поручил персоналу заботиться о Боу, а еще строго следить, чтобы эта грубиянка принимала экспериментальные лекарства. — Энни, это печальные новости. Думаю, ей было очень плохо, когда она очнулась в стенах нашей… клиники, — он практически оговорился, но вовремя поправил себя, подавив желание выплюнуть уничижительное «психушка». — К сожалению, мисс Боу здесь. Но вроде бы она была довольно милым и активным ребенком? И ее тетя, Грейс. Она не забрала девочку?       Марсель ненавидел задавать вопросы. Он чувствовал себя уборщиком грязного белья. Но эта девочка почему-то волновала его. Аделаида Фьюджентс, Анна Шульц, Дэмиан Гольсман, Филмор Браунстоун… Сколько их осталось в стенах этой клиники? — Фрэн, несомненно, была хорошей девочкой, — медленно проговорила Энни. — И я отлично помню ее первые дни в клинике. Она была активным ребенком, а эти ее странности… Да что я говорю, вы тоже знаете, что ее проблемы были вызваны вполне естественной причиной — смертью родителей. Стресс, нервные срывы и бесконтрольные фантазии — ожидалось, что это пройдет и девочка выпишется, а позже попадет под опеку тети. Но после вашего отъезда Грейс Дагенхарт попросту исчезла. Ходят нелепые слухи, якобы она уехала на родину. Глупые домыслы, я считаю. Ну что делать немке в разрушенном Берлине? А Фрэн впала в кому. — Поразительные новости, — пробормотал доктор Дирн.       Он попрощался с Энни, ставшей по его мнению, еще дотошнее чем раньше и пошел в свой кабинет. Достал из портфеля бумаги и чистый блокнот, который затем подписал: «Собственность м-ра Дирна». Он не любил писать чернилами, а потому выложил на стол карандаши и перочинный нож, использующийся им в качестве инструмента для заточки грифеля. Затем сел в кресло и, закинув ногу на ногу, открыл свое рабочее расписание. Первым пациентом значилась некая Ева Беккер, следом шло другое имя — Фрэн Боу-Дагенхарт. Всего этих имен Марсель насчитал около пяти, отметив про себя, что закончит беседу с пациентами не раньше шести вечера. Он открыл карточку Евы Беккер и углубился в чтение оной, мысленно представляя, как будет вести диалог с подростком, у которого в графе заболевания гордо красовалось «диссоциативное расстройство личности».       К половине второго в дверь его кабинета громко постучали. Вместе с щуплой на вид девочкой лет тринадцати вошла Ханна Глэдис. Главная медсестра изрядно прибавила в весе и тяжело опиралась на тележку с медицинскими препаратами. Пожилая женщина кивнула Дирну и толкнула застывшую Еву к диванчику. — Я зайду за девчонкой в два часа и тридцать минут, — сообщила миссис Глэдис своим скрипучим голосом. — Пожалуйста, проследите, чтобы она строго следовала курсу лечения. Эти таблетки были выписаны из Германии… — Конечно, Ханна, — Марсель кивнул и открыл блокнот на первой странице. — Итак, Ева. Меня зовут доктор Дирн, я твой лечащий врач…

***

      Часы тикали. Тик-так. Энни уже забрала Еву и вернулась, громко крикнув: «Откройте дверь пошире! Я должна вкатить коляску». Он попросил медсестру принести им чай — в горле пересохло и вскоре Дирна ожидал надсадный кашель.       Пациентка сидела на коляске возле дивана, скучающе уставившись в полосатые облезшие обои. Тишина стала тяжелой, а Марсель все не мог выбросить из головы мысль о разительных переменах в человеке, которые случаются, когда тело заражено болезнью. Следовало начать беседу. Следовало привести голосовые связки в действие, использовать речевой аппарат и начать говорить хоть что-нибудь. — Послушай меня, — он начал терпеливо и прибавил в голос мягкости. — Послушай меня. Тебе нравится здесь? Хочешь, я закрою окно? Наверняка дует? — В подвале совсем не дует легким ветерком — там смердючий сквозняк! — зло выплюнула она и переплела тонкие пальцы между собой, глядя куда-то в грязный пол. — Фрэн, не груби, — слова прозвучали чересчур назидательно и не оказали никакого эффекта: она сидела с равнодушным и хмурым лицом, и смотрелась в коляске довольно высокомерно.       Однако, в словах девочки был резон. И он снова почувствовал жалость к этому существу, вынужденному спать под пористым грязным потолком столько лет. Какой же нормальный человек это вынесет? На минус первом этаже сырость отвоевала все стены и голодно облизывалась, иногда заглядывая наверх. Санитарки не давали плесени вырасти, но настолько отвратительно выполняли свои обязанности, что высокий темный потолок подвала давно стал белым от разросшегося грибка. И холод в психиатрической клинике. О, этот холод! Он сводил доктору Дирну кости в плотном сюртуке и шерстяных брюках, а что можно сказать о людях, одетых в обыкновенную пижамную форму? Зачастую мокрую и покрытую живой плесенью. Отвратительно.       Отвратительно-отвратительно-отвратительно-отвратительно-отвратительно-отвратительно. — Я налью чай, — сказал Марсель и наклонился над маленьким столиком, куда медперсонал поставил фарфоровый набор посуды. — Люблю пить чай, особенно, когда день жаркий. Но, сегодня, стало быть, осень. Значит, я не должен пить чай? — он хохотнул, но через секунду замолчал, осознав, что шутка была неудачной и откровенно нелепой.       Доктор возился с сервизом, чувствуя напряженный взгляд круглых, едва голубых глаз. … — Неудачной? Да она была тупой! — рявкнул вымышленный мужчина и достал вымышленный р е м е н ь. — Я заткну тебе рот, потому что если не сделаю этого, ты снова неудачно пошутишь про своего папашу! — Нет. Нет! — истошный визг. — Я обещаю, что больше не буду! — Нет? — удивленный нетрезвый голос. — Ха-ха! Как смешно — верить ублюдку! — Пожалуйста, не надо, — ребенок подполз к спящей матери и обнял ее ноги. — Мама! Мамочка! — Вздумал звать эту шлюху? Эта сука лежит под опием, ей плевать на тебя, Марси! Даже имя не могла нормальное подобрать своему щенку!       Удар. Крик. Удар. Визг. Удар. Удар. Визг. Визг. — Кто такой Марси? — проявила интерес она. — Марси… Ты, наверное, про кошку? Я видел в окрестностях немало домашних животных. — Нет, это был ребенок. Маленький и ужасно заплаканный. Его бил отец. — Наверное, тебе это приснилось, Фрэн. — Нет! Не приснилось! Я видела это сейчас. Ужасному человеку не нравилось имя мальчика. — Перестань, Фрэн. Давай не будем говорить о плохих вещах. Здесь нет Марси.       Есть только Марсель.       Марси… Его кличка в детстве. В кабинете стало прохладнее. Конечно, ведь отопление было не центральное. Он потрогал трубы — так и есть, в котельной не топят. — Вы разговариваете со мной, как с глупым ребенком, — прошептала она.       Он продолжал готовить напиток, но наконец сообразил, что три ложки на крохотную чашечку — слишком сладко. Чай доктор Дирн не любил, но ничего другого, кроме пачек плохих чайных листьев в клинике не было. А кофе выписывал себе только охранник, жадный и неприятный человек. — Я, к моему сожалению, не догадался взять какао или кофе. Кажется, эти напитки привлекают детей намного больше, чем чопорный английский чай. Правда, есть один секрет, который, как я думаю, очень улучшает вкус. Это мятные листья — бодрят не хуже кофе! — Марсель на минуту замолк и добавил чуть тише: — Я знаю, что ты давно не ребенок, Фрэн, и прямо сейчас я говорю с тобой на равных.       К своему стыду, за получасовой разговор он впервые смог посмотреть этой девочке в глаза — больные и подернутые поволокой долгого сна. Слезящиеся гноем. Доктор Дирн осторожно поставил на столик поднос с чашками и потянулся к портфелю, откуда взял упаковку сахарного печенья, которое купил поезде. Она сидела на инвалидном кресле и наблюдала, как он неловко разрывает обертку печенья, как осторожно садится на старый-престарый диван. Фрэн прижала голову к своему плечу и закрыла глаза, глубоко и размеренно дыша. Ее желудок жалобно урчал.       Девочка, похожая на бледный дух, производила на него неловкое впечатление. Ее маленькая тонкая фигура тяжело привалилась на спинку инвалидного кресла, а руки, все в голубых венах, гладили подлокотники. Фрэн говорила мало — больше раздражалась и психовала. Он знал от болтливой Энни, что мисс Боу никто не считал жильцом, пусть и жалели этого гадкого утенка. А местные сплетни, которые заскучавшие медсестры шептали друг другу не из жалости, а из любопытства? Якобы, девчонка, проснувшись, так хрипела и дергалась на своей койке, что заставила понервничать весь персонал, который уж было решил, что она так и останется до своей смерти лежать тощеньким зачахшим цветочком. Дирну стало любопытно, что думал об этом Освальд, поскольку в случае с Фрэн никакие раздражители не остановили бы умирание мозга. Регрессия, неизбежная и неумолимая, приближала ее к закономерному финалу. Но уважаемый профессор был так плох, что никого к себе не принимал, и Марсель мог довольствоваться только собственными догадками. — Почему же не ешь? — не выдержав, спросил доктор.       Вряд ли пациентов хорошо кормили. Девочка оторвала руку от подлокотника и стала бездумно накручивать на палец прядь волос. Никто не подстригал их, и они стали ужасно длинные. — Не хочу? — она попыталась пожать плечами.       Однако через минуту потянулась рукой к печенью, которое, как выяснилось, было с кусочками шоколада и смешно хрустело на зубах. Ей казалось — так могли трещать поджаренные лапки тараканов, если есть их где-нибудь в Китае. Папа так много говорил об Азии! Он мечтал путешествовать, но работа никогда не отпускала его… Фрэн помрачнела от непрошенных воспоминаний и яростно вонзилась челюстью в печенье.       Хруст. Хруст. Хруст. — Как ты? Недавно тебе выделили отдельную палату, кажется. Из окна хороший вид? — Мне больше нравилось в подвале, — Фрэн, ощутив тупую боль в локтях, перестала дергать свои волосы и сложила руки на колени.       Он осторожно поинтересовался: — Скажешь, почему? — Если вам так интересно, сэр. В подвале было пусть и ужасно, но все по-настоящему, я всегда знала, что мои друзья поддержат меня, если я буду помнить о… о… — Фрэн прерывисто вздохнула. — О Реморе. О клинике. А в той палате я всегда думаю, как это мерзко — оказаться под вниманием этих санитарок и сестер, которые только и делают, что готовят меня, словно барашка, к жертвенному алтарю. — Они заботятся о тебе. И, Фрэн, — он запнулся, пытаясь подобрать слова. — Я хотел бы, чтобы сегодня мы просто побеседовали на темы, не связанные с клиникой или твоими галлюцинациями. Давай проведем хорошую беседу. Я мог бы рассказать о Лондоне. Ты никогда не была в этом городе, верно?       Вводная беседа была хорошим подспорьем для контакта с пациентом. Сегодня — никаких вопросов о психушке и состоянии больного. Только тщательный анализ поведения ребенка и установление доверия. — Нет! — неожиданный крик. — Нет-нет-нет! Не врите хотя бы себе и признайте, что вам тоже плевать! Всегда было плевать. Теперь я это понимаю. Вы помните, как мы ездили на кладбище?       Марсель с трудом удержал лицо. — Такого не было, Фрэн. — Сэр, мы вскрывали могилы моих родителей, однако ничего не нашли. Я помогала вам, потому что вы хотели докопаться до правды, но ничегошеньки не нашли!       Она повторялась, захваченная эмоциями. Доктор Дирн заходил по кабинету и снял очки. В кармане нашелся платок, и Марсель завозил по круглым стеклам тонкой тканью. Она замолкла, однако доктор подметил, что это от слабости голоса, а не от отсутствия желания снова высказать ему в лицо накопившуюся боль. Их беседа заканчивалась на нерадостной ноте, но видят боги, он был готов к этому. Такой нестабильный пациент — это ожидаемо. Доктор подошел к окну и постучал пальцем по немытому стеклу. Следовало бы протереть окна и наконец покончить с уборкой. — Ты все еще плохо держишь голову, Фрэн? Я прочел это в твоей карточке — про частичную парализацию тела. Но лечебная гимнастика должна помочь.       Молчание. Он не стал оборачиваться, уши прекрасно передавали ему скрип инвалидного кресла — ее трясло. — Я бы не хотел, чтобы наше приятельство омрачалось чем-то. Тебя пытаются… вылечить. А я здесь, чтобы ты не чувствовала себя одинокой. И другие дети тоже. Вам всем нужна дружественная поддержка, не стоит плакать или ругаться. — Психологи убивают воображаемых друзей, — заключила Фрэн, прокашливаясь. — Убивают! Меня преследует здесь безнадега, я очень хочу вернуться домой. — Ты знаешь, что это невозможно. Твоего дома больше нет, Фрэн. И ты в глубине души помнишь, как потеряла его. Не следует называть домом воображаемое место. Мы вернулись к тому, с чего начали — твоему раздражению, — посетовал Дирн и снова сел в кресло, помечая лист блокнота тонкими закорючками, похожими на дату и имя: «18.10.49 — пац. Фрэн Боу-Дагенхарт».       Девочка, обхватив подбородок пальцами, провела ладонью по щеке — по тому месту, где алела длинная царапина, оставленная руками медсестры, когда Фрэн дергалась в припадке и отказывалась от пищи. Она оторвала корку свернувшейся крови и растерла ее. Рана не заживала и ныла, словно надоедливый младенец. Ее прострация была нарушена громким «кхе» доктора Дирна, Фрэн приподняла голову и посмотрела на худое лицо психолога. — Иверста была обычной — праздничной и красивой… — Фрэн замолкла и задумалась, прежде чем начала говорить свободнее и громче. — Так много существ! Кха-кха. Потому что шла церемония принятия в валоки. Будущий валока принимал маску… А потом я ушла домой. Кха. Мне было весело! Да, так и есть. Мне было радостно в Иверсте, ведь я счастлива — со мной мои друзья. И вечером я сидела в своем домике вместе с котиком. Ах, как же я хочу домой!       Он слушал молча, ожидая, когда Фрэн закончит говорить. Какой день подряд она повторялась в своих словах, эмоциях, будто бы хотела, чтобы весь медперсонал уж точно поверил в бредни маленькой сумасшедшей девчонки? Доктор Дирн мог поклясться, что призрачная Иверста вскоре станет сниться ему во снах: розовые лепестки вишен будут падать в чистую воду рек, а узкие деревянные лодки — рассекать воздушное пространство. И пойдет грустный дождь, когда по воле одного ребенка весна сменится осенью — тогда деревья потеряют свой цвет… — Ты кашляешь, — вздохнул доктор Дирн. — Ты принимаешь таблетки? — дождавшись от нее кивка, он продолжил говорить: — Я попрошу, чтобы тебе давали другие лекарства. Тебе есть что сказать, Фрэн?       Она помотала головой и испустила из горла хриплый кашель. Ее руки затряслись, а глаза закатились, однако веки остались не сомкнуты. Кто же чихает с открытыми глазами? Это ненормально. Через пару минут зашла медсестра, катя перед собой тележку с набором пузырьков и склянок. Фрэн посмотрела на пилюли и мерцающие жидкости в банках как на неизбежное зло. Медсестра — тощая бледная женщина лет сорока, смазала руку Фрэн дезинфицирующим раствором и взяла из вены кровь. Алое молоко не желало проступать из раны, а в уколе едва ли набралась четверть. — Возьмите анализы вечером, — вздохнув, предложил Дирн. — Вы же видите, сестра, у девочки на руках нет живого места. И она только что ела сладкое. — И вы, конечно, запамятовали о регламенте, доктор, — с укором произнесла медсестра. — Пациентов нельзя кормить ничем до сдачи анализов. После сдачи — пожалуйста. Кроме того, пожалейте свои деньги и не тратьте их на этих. Кроме того, мы уже сыты по горло несчастными случаями. — Признаюсь, запамятовал, — сказал Дирн. — А сколько было случаев! — продолжала медсестра. — Однажды я на свой день рождения принесла зефир в шоколаде и по глупости оставила его на самом видном месте. Утром в буфет залез Томми Робертс. И что потом? Он сожрал все сладости, представляете?! — возмущению женщины не было предела. — Зефир импортный… в красивой подарочной коробке — мне подарила родственница. — А мальчик? Вы наказали Томми? — спросила Фрэн. — О, я бы с удовольствием, — отмахнулась медсестра. — Только вот он умер после этого. Так много съел, что его желудок не выдержал. Маленький гаденыш, жаль, что я не успела как следует выдрать его. Но это, наверное, к лучшему. Ох, но зефир очень жаль. Так бессовестно пропал! Вот поэтому я не рекомендую вам их подкармливать — теперь мне придется ждать вечера, чтобы взять анализ крови. — Да, пытайте меня ночью, — проворчала Фрэн облизывая место укола языком. — И можно ли считать печенье и сладкий чай едой, сэр? Я ненавижу есть — у меня, кажется нет желудка. Ничего не хочется. — Но таблетки принять придется! — сказала медсестра. — Приказ доктора Освальда. Вот, на подносе. — Разумеется, — кивнул Марсель. — Как называются? Я не вижу этикетки. — Подождите, — медсестра высыпала из баночки пять таблеток себе на ладонь и, обхватив руками голову Фрэн, запихнула ей в глотку ярко-розовые пилюли.       Фрэн закашлялась, и на мгновение доктору Дирну показалось, что она отдаст богу душу. Приступ не прекращался, и он равнодушно и холодно произнес: — Перестарались. — Диметорил** может вызвать сильнейшую тошноту, если попадет на рецепторы языка, — пояснила женщина. — Лучше предотвратить этот этап. С девятью из десяти пациентов так и случилось. Средство экспериментальное, поэтому обладает рядом побочных эффектов. — Да? Интересно. А что случилось с десятым пациентом? — доктор Дирн налил из графина в стакан теплую воду и подал ее Фрэн. — Умер. Передозировка и тяжелое состояние после лоботомии. С деталями операции, если желаете, вы можете ознакомиться у доктора Освальда. Он один проводил работу.       Женщина налила из другой банки маслянистую желтую жидкость и высыпала в нее кристаллический порошок. Фрэн с ворчанием приняла чашку с микстурой и, поморщившись, проглотила предложенное. — Доктор не может ходить, — ответил Марсель. — Я сомневаюсь, что он делал все один. — Может быть и так, — согласилась медсестра. — Мне все равно. Я просто делаю свою работу, а в остальное не лезу. Фрэн, ты допила? Тогда отдай стакан мне, я ухожу. За ней придет Анна через двадцать минут.       Марсель сел в кресло, а его правая рука тем временем жила своей жизнью — нервно стучала карандашом по подлокотнику. — Вижу, что твое состояние не улучшается. Я подозреваю, что исследования в твоем случае пока недопустимы, но с решением доктора Освальда я не смогу не согласиться. Что ж, посмотрим как препарат будет действовать через неделю, — пробормотал он. — В любом случае, тяжелые психотропные тебе не будут давать, пока хотя бы не станешь ходить. — Не нужно быть мне другом, — меланхолично сказала Фрэн, касаясь ладонью острой коленки. — Если хотите сделать лучше — сделайте так, чтобы я покинула это ужасное место. Здесь все умирают, а психушка попросту живое кладбище — умирают даже от зефира! Больше не прикоснусь к сладкому — еще умру от зефира, как тот бедный Томми. Лучше помогите мне сбежать. — Побег? — усмехнулся он. — Я дорожу своей жизнью, Фрэн. Все существа наделены инстинктом самосохранения. И ты иногда тоже. — Тогда заткнитесь, сэр, — проговорила она раздраженно. — Как же я ненавижу это место. Хоть бы оно сгорело! Или утонуло. А лучше всего — пусть сюда попадет бомба! Тогда я стану счастлива!