Вне смерти

      Абсолютно все ее воспоминания пропитались кладбищенской землей. Так грустно — любое упоминание о семье оставляло на душе ощущение ступора и неверия. Медсестры говорили: «Твой папа мертв, твоя мама гниет, твой кот — жалкая зверушка, сдохшая где-нибудь в канаве». Они постоянно шептались о болезнях ее головы и сплетни курсировали по воздуху, словно воздушные письма. Многие были грубы и ворчливы, всегда кричали на пациентов и не терпели непослушания. Но большинству было все равно. Неудивительно! Они ненавидели свою работу, которая, наверное, была самой бесполезной в мире, ведь дети никогда не выздоравливали. Фрэн могла посочувствовать им, но лишь до первого прихода старой брюзги Глэдис или Анны — любопытной трещотки.       Она не ходила самостоятельно — ноги ей заменяла инвалидная коляска, жутко старая и громоздкая штука. Доктора говорили, что пойдет Фрэн, в лучшем случае, через год. Ее тело после комы абсолютно не желало слушать хозяйку — мышцы одеревенели и ослабли, внутри все время жила кошмарная усталость, от которой становилось дурно. — Ну, Фрэн, скоро ты обязательно встанешь на ноги, — как-то раз сказала Анна, массажируя отвратительно тощие ноги девчонки. — Не огорчайся!       Огорчение? Фрэн вздохнула, но не стала тратить воздух на слова — горло болело. После ухода женщины она скинула тонкое покрывало на пол и стала гипнотизировать собственные ноги, которые были удивительно похожи на спички. Потрогала холодные конечности и оттянула сухую кожу на бедрах. А потом приказала твердо: «Вы должны меня слушаться. Я приказываю вам! Я — здесь главная, я — ваша повелительница. Понятно вам? А теперь я должна встать и убежать как можно дальше. Ну же, помогите мне!». Ноги не двигались. Ноги чуть шевелили пальцами и, казалось, ухмылялись словам девчонки. Она обожала мечтать — сейчас думала о крыльях. Неважно какого цвета, только пусть унесут в другую страну, на другой континент! Да, ее собственные конечности никуда не годились, были чересчур слабы и безвольны.Цыплячьи лапки. Выпавший механизм. Сломанные запчасти, которые стоило немедленно устранить. Фрэн разозлилась и, бешено вращая глазами, стала искать что-нибудь, что помогло бы унять эту зарождающуюся бурю чувств. Наконец, ей попались несвежие цветы, стоявшие в стеклянной вазе. Она схватила сосуд со столика и уронила его на колени. Вода разлилась, сырые лепестки розовыми комочками украсили одеяло. Что-то дикое в голове подзадоривало Фрэн сделать это еще раз — только сильнее. Она снова взяла вазу, подняла ее над головой и, дрожа всем телом, зажмурилась и разжала пальцы. Холодное стекло разжигало в ней невиданную силу, распаляло какое-то первобытное чувство, похожее на звериное бешенство.       Будто кровавый ритуал — Фрэн повторяла одно и тоже действие, пока ладони не онемели. Она словно… летала. Или пребывала в нирване собственных ощущений. Вместо молитвенных слов к своему жестокому богу Фрэн шептала: «Спастись, спастись, спастись…». И поднимала над тонкой цыплячьей кожей сосуд, чтобы доломать плохую деталь и почувствовать, что все еще жива.       Следующий день порадовал ее утомленную душу хоть каким-то разнообразием. Как обычно пришла Анна со своими жуткими лекарствами, от которых мозг размягчался и работал вертикально левому и правому полушариям. Женщина лишь произнесла обычное «доброе утро», как смешно вскрикнула и выбежала в коридор. Фрэн улыбалась и безмятежно смотрела, как по белоснежному покрывалу пролегли абстрактные картинки из ее собственной крови.       Неожиданно для самой себя, Фрэн хихикнула и счастливо рассмеялась. Она хотела молчать вечно в стенах темницы, но не выдержала. — Что вы, что вы, мисс медсестра? — весело сказала она в пустоту. — Мисс, с вами все в порядке? О, не беспокойтесь мисс, это всего лишь первая положительная! Или третья? Извините, но я не помню, да, извините. Я всего лишь знаю, что это убийственно алая положительная!       Разноцветный шут завладел ею и кривлялся на разные лады. Фрэн мнила себя актрисой и выговаривала слова торжественно, с расстановкой, как-будто вместо пустоты перед ней сидели восторженные зрители.       Боль отрезвляла, но, в целом, практические не оказала эффекта на ее нервы — она плохо чувствовала ноги. Какая незадача.       Наркоз не требовался, и Фрэн со скукой смотрела за движениями доктора. Он ковырялся в ее ногах и доставал стеклянные кусочки, покрасневшие и пахнувшие железом. Руки у него тряслись и пахли алкоголем. Медсестра с сердитым лицом поблагодарила сэра за проделанную работу, а после отвесила Фрэн оплеуху. — Теперь твое лечение затянется, — проговорила женщина, собирая окровавленные ватки и бинты в корзину. — Глупая девчонка! От тебя одни проблемы! Ты хотела покончить с собой? — Нет, — угрюмо сказала Фрэн. — Я очень хочу жить! — Тогда ты не будешь делать себе больно! Если ты снова порежешь себя, всегда будешь ходить в смирительной рубашке и цепях!       Фрэн зевнула, съела предложенный обед с подноса и перевернулась на левый бок, чтобы заснуть. Слова взрослых давно не трогали ее.       Дни, похожие друг на друга, были безрадостны и серы. Бесконечные процедуры сменялись тоже процедурами, а сопротивление не оказывало никакого эффекта — первые недели даже ложка казалась неимоверно тяжелой. А еще Фрэн не хотела быть привязанной к кровати или одетой в смирительную рубашку. Она думала, что если будет вести себя мирно, то они ослабят свою бдительность. Тогда бы ей удалось сбежать из психушки! Однако, придуманным планам следовать не получалось — Фрэн постоянно раздражалась от каждого слова медсестер и впадала в истерику, если ей делали больно, если все вокруг были ужасно грубы и пренебрежительны. Она чувствовала себя уставшей и злой. Она пробовала думать о прошлом и мрачнела, поскольку воспоминания в ее голове подернулись дымкой печали. Все люди вокруг говорили, твердили, убеждали — Иверсты не существует. Иверста — побочная галлюцинация.       «О, не злись Фрэн, — ерничало сознание. — В конце концов, ты лежишь в психушке. Здесь пациентам не положено быть нормальными».       Много лет назад она носила в себе паразита — сомнение. О, этот червяк сначала выпивал из человека все соки, а потом доводил до отчаяния. И Фрэн настигло смертельное для нее осознание — она стала сомневаться в тех вещах, которые всегда были для нее незыблемым монолитом, а теперь потеряли былую твердость. Пила ли она розовый чай на ярмарке цветов? Обсуждал ли с ней король Жьяр книги из библиотеки? Это она гладила черную шерсть своего кота, а после говорила нежное: «Я умру, если не буду любить тебя»? На ее вопросы отвечали — старая кошелка Глэдис, Анна, те врачи и медсестры, часто бывающие в палате «еще одной чокнутой девчонки». «Ха-ха, ты проста больна Фрэн», «Быстро прими лекарство, я не хочу снова слышать про твое сопливое место!», «Ты слышишь меня, Фрэн? Это всего лишь видения, не имеющие связи с реальностью. Гал-лю-ци-на-ции».       Пожалуй, самым длинным ответом ее одарил мистер Холзи — худой, смуглый врач лет тридцати, который числился личным помощником Освальда и ходил у тупого старика, валоки, сделайте так, чтоб он сдох доктора в любимчиках. Возможно, она утомила его своими бреднями, раз он начал говорить сначала неохотно, а потом — со страстью исследователя. Их диалог состоялся ранним туманным утром. Тогда, на календаре, сентябрь доживал свои последние дни. — Я никогда не скрывал своего отношения к пациентам клинике, мисс Боу. Вы мне все глубоко противны. Однако существуют больные люди и существуют люди, которые вынуждены мириться с подобным, а следовательно, вынуждены лечить тех, кто когда-то тронулся умом. Профессия, данная мне и доктору Освальду богом. Не морщитесь так, девочка, я говорю так лишь потому, что уверен в святости нашего выбранного дела. К сожалению, в последние годы в Англии наблюдался кризис. Потом война, которая пусть и в какой-то мере проспонсировала некоторые эксперименты, но не решила глобальных проблем. Да, возникли некоторые методы лечения умалишенных, у нас появился гениальный Фрейд, видные ученые выпустили свои диссертации, монографии. Ежегодные конференции. Но… капля в море! Следовало двигаться дальше, поскольку человеческий мозг оказался многограннее и утонченнее — именно он рождал болезни, именно от отвечал за боль, голод, радость, счастье… — Я не понимаю, зачем вы это говорите, сэр, — медленно проговорила Фрэн. — Я веду к тому, Боу, — снисходительно продолжал он. — Что мозг генерирует множество ощущений, которые неподвластны вам. Что такое счастье? Набор химических реакций, возникающих в ответ на раздражитель, скажу я вам. А боль? Страх? Все это естественные процессы! Так почему же их не вызвать искусственно, понимаешь? Так и случилось… Кто-то умирал, но это, несомненно, был прогресс. Исследованиям способствовали галлюциногены. Удивительный случай — люди погибают от передозировки бескрайнего ужаса, сводящей с ума боли. Даже любви. Был один человек в пациентах — по его словам, он никогда не любил и так гордился подобным фактом, что согласился на эксперимент. Его участь печальна. Он, находясь в любовной лихорадке, продержался всего неделю. В основе всего — работа мозга.       Фрэн задумчиво слушала пространные рассуждения доктора, чувствуя, как внутри растет возмущение. Это отвратительно — копаться в головах людей. — Или, например, желудок. Возьмем обыкновенный здоровый желудок здорового человека. Что он есть? Внутренний орган, способствующий обогащению элементами всего организма. Но как же он бесполезен без нервного центра, ведь чувство голода тоже рождается в мозге! По сути, мы все ходячие комки нервов, по шутливой случайности обладающие сознанием… И здесь я веду к тому, что твои «реальные» видения существуют лишь с помощью внешнего вмешательства.       Он замолк, заставил Фрэн запить пять горьковатых пилюль ржавой водой — в тот промозглый день водопроводная труба не выдержала, а чистую еще не доставили. Розовая вода в Иверсте бодрила не хуже кофе, держала организм в тонусе и улучшала настроение, вспомнила Фрэн. Она запретила себе думать о галлюцинациях и отложила мысли о собственном душевном здоровье на самую дальнюю полку разума.       Дни, словно мрачные птицы, торопились в унылую грустную даль. Она знала, что погибает в этой ужасной реальности. — Мне скучно. Я хочу хотя бы прогуляться, а не лежать в этой комнате! — возмущалась Фрэн, откладывая книгу на тумбочку. — Я что, пленница? Мне каждый день грустно, я скоро заплесневею как та стена! — она указала дрожащими пальцами на дальнюю стену, цветочные обои которой потемнели от грибка. — Что, опять? — вздохнула Анна, прекращая заплетать волосы Фрэн. — Месяц назад эту комнату убирали, но плесень сводит всех уборщиц с ума. — Вы слышали только это? — возмутилась девочка. — Мне уже намного лучше, я хочу погулять на свежем воздухе. — Нельзя. Ты еще не здорова. — Я могу посидеть в коляске. Я не говорю о самостоятельной ходьбе. — Нет, и точка. И не возражай мне, это бесполезно. Я не хочу отвечать за тебя, если ты случайно сломаешь шею или свалишься в реку. — Здесь есть река? — глаза Фрэн загорелись любопытством. — Хм… странно. В прошлый раз я не видела реку. — Она очень грязная и маленькая, давно заросла травой. Трудно заметить, хотя когда-то по ее каменной набережной гуляли пациенты, — проворчала медсестра. — Я ухожу, а ты веди себя тихо, Фрэн! Если еще хоть раз закричишь, я одену тебя в смирительную рубашку.       Проводить и без того ужасные дни без движения Фрэн не хотелось. Она кивнула в знак согласия и отвернулась к окну. Ноги чувствовали прохладу воздуха — дверь открылась и теперь гулял сквозняк. Цветочные занавески с нарисованными тюльпанами очень нравились Фрэн, и она разглядывала бледно-желтую ткань, иногда вздыхая себе под нос. Девочка пока не делала попытки встать, хотя с удовольствием шевелила пальцами ног и думала о том, что «прогресс» — самое лучшее слово. Фрэн скучала. О, ей хотелось кричать, выть от отчаяния или с кем-нибудь драться! Мысли вязкой жидкостью растекались по коре мозга, и она страдала от пустых размышлений, пока…       Но потом приехал он — доктор Дирн. Еще одна частичка старого-грустного прошлого. «Твой лечащий врач, — отозвалось сознание как всегда глумливым голоском. — Как-будто в психушке не хватает мучителей! Что привез с собой этот старикашка? Может быть, новый способ умертвить тебя?». Фрэн заткнула свою больную голову и отыскала в разуме притаившееся чувство, очень похожее на радость. «Он просто строгий старик, который чрезмерно следует правилам» — сказал Палонтрас в ее воспоминаниях.       Она очень надеялась, что так и есть. А еще твердо верила — бесчисленное множество правил было создано только для того, чтобы бесчисленное количество раз нарушать их. Он встретил ее радушно, но настороженно. Наливал чай в блюдца скованными руками, говорил спокойно, однако в бледных глазах иногда вспыхивало чувство, очень похожее на тоску и непонимание. Наверное, доктор Дирн и сам толком не знал, что делал в этой богом забытой психушке. Да, к его старческому лицу больше подходили трудные и сложные слова навроде «диссертация»*, «агнозия»** или «условный рефлекс»***. Фрэн не думала, что означали эти термины, подслушанные ею, но точно ничего хорошего трудновыговариваемые слова не несли.       Через пару дней после визита к доктору Дирну Фрэн наконец смогла крутить самостоятельно колеса инвалидного кресла. Мышцы, слабые и безвольные, как-будто превращались в канаты. Она все еще уставала, и голову кружило по утрам, но тело словно стремилось напомнить, что молодо и еще может побороться за жизнь. Каждый день Анна проверяла давление юной пациентки, брала унизительные анализы, заставляла выполнять лечебные процедуры. И выписывала много-много пилюль, от которых ее часто выташнивало в железный тазик. По вечерам больничный шум почти исчезал, а в коридорах гасили свет. В ее палате не было лампочек, свеча тускло освещала кровать и тумбу. Фрэн страдала от бессонницы, а потому считала в уме овец или листала страницы книги. Когда, наконец, она смыкала веки, то сворачивалась клубочком на кровати, спрятав голову под одеяло. Тогда Фрэн рыдала в подушку, расцарапывая себе лицо или руки ногтями. Утро уносило отчаянье, и злость разгоралась в груди. А еще рассвет приносил в палату запах хлорки, десятки крикливых голосов, каменные лица санитарок и медсестер. В новой вазе, стоявшей на подоконнике, осыпались пожухшие ромашки, и Фрэн грустно покачивала головой, потому что не любила символы смерти.       Она смотрела на бледно-серый свет, стекавший по стенам к ее железной кровати. Жесткий матрац впивался в худую спину, а пружинки царапали кожу. Когда же она поправится? Время решило наказать ее за неосторожные игры? Фрэн не понимала, почему секундная стрелка, умирая в конвульсиях, так медленно заканчивала свой цикл.       Встречи с доктором Дирном повторялись, но ничего хорошего не несли. Он — отвратительный взрослый, такой же равнодушный и холодный, был увлечен собственной работой, но не детьми. Ему не было дела до других! Фрэн злилась на его тихий голос, который с удовольствием вещал что-то об исследованиях, опытах и ин-но-ва-цион-ных разработках. Беседы на отвлеченные темы раздражали и стали синонимом бездействия, а она хотела как можно быстрее встать на ноги.       Мысли приходили хаотично и несли идеи. Она ненавидела таблетки, но однажды подумала — в какой-то из этих разноцветных баночек обязательно будут пилюли спасения. Красные бобы снились Фрэн по ночам. Иногда она видела сны, в которых чудесным образом находила Дуотин и отправлялась в Ультра-реальность. Позже Фрэн решила — это непременно знак. Ключ к спасению был очевиден. Она заглянет в каждый темный уголок и попробует каждую пилюлю, чтобы выбраться.

***

      Операционная, в которой раньше проводились сложные и, зачастую, экспериментальные опыты, сменила свое значение. Доктор Освальд категорически отказывался переезжать из удушливого Лондона в тихую глушь, но с тех пор как в стране разразился хаос, собственная клиника встретила его довольно приятной прохладой и тишиной.       Он переоборудовал операционную в жилую комнату. Под высоким потолком с красно-желтоватыми разводами покачивалась люстра. У одноместной скромной кровати стояло трюмо****, служившее не только усладой для глаз, но и тайником для важных документов и препаратов. Большую часть комнаты занимали стеллажи со склада — на деревянных, пахнущих лаком полках стояли книги. Некоторые тома, так любовно собранные за годы исследовательской практики, уже отсырели. Выкинуть их не поднималась рука — каждый лист когда-то подарил бесценное знание. Рабочий стол, пожалуй, был приятным местом в комнате. Чернильница и чернила в баночках, монографии и диссертации с синими пятнами на бумаге. Печатная машинка… Множество бумажек с непонятными схемами и формулами над столом, тусклый светильник. Его жилище больше напоминало кабинет, чем личную комнату. Ничего лишнего.       Он решил сделать перерыв в работе. Листы бумаги были убраны в ящик стола и заперты на ключ. Освальд с кряхтением развернул коляску и позвал Ханну Глэдис, чтобы она помогла сесть ему в кресло. — А где мой Марсель? Он уже приехал?       Женщина закончила поправлять плед на его ногах и наклонилась, чтобы подать доктору подушку для головы. — Да, доктор Освальд. Доктор Дирн приехал две недели назад, я вам говорила… Хотите чаю? — Ничего не надо, Ханна! Почему ты мне ничего не сказала? Я просил тебя немедленно сообщить об этом, — заворчал он, и сухие узловатые пальцы с остервенением сжали плед. — Я говорила вам, — терпеливо повторила женщина. — Доктор Дирн приходил к вам и стоял у вашего кабинета, но вы не пожелали принять его. Сказали, что нет времени на пустые разговоры, и доктору Дирн стоит заняться работой, а не развлекаться. — Хм, да, — Освальд вздохнул и почесал бороду. — Что-то я такое припоминаю. Исследования прежде всего! Наверное, я заработался, пытаясь расшифровать структуру ДНК. Но сегодня ты позови его, Ханна. Скажем, к часам восьми вечера. Хочу обсудить с доктором Дирном рабочие вопросы. И принеси мне мой ежедневник, немедленно! Я, как ты видишь, многое забываю… В том числе и посмотреть в ежедневник.       Глэдис торопливо ушла, опасаясь, что доктор еще что-нибудь прикажет. Старик нацепил очки и облизнул сморщенный палец, затем открыл тетрадь с записями. Он полистал книжечку вперед. Страницы были испещрены схемами и причудливыми рисунками, неясными текстами и серыми пятнами. Доктор давно ничего не записывал, но, как оказалось пометки о прибытии доктора Дирна в самом деле были. Вот, как раз над сообщением о близнецах Эванс он жирно подчеркнул имя Марселя. — Надеюсь, он также пунктуален, как и всегда, — проворчал Освальд, отбивая узловатыми пальцами ритм на подлокотниках кресла.       Без пяти восемь. Он устал ждать и подумывал вновь позвать Ханну, однако осторожный тихий стук прозвучал рядом с его головой. Дирн вошел торопливо, на ходу снимая шляпу. С его серого плаща капала вода, волосы и короткая борода слиплись, а лицо стало влажным и блестело от света настенного светильника. — Добрый вечер, доктор Освальд, — поздоровался он и с шумом поставил на дощатый пол распухший от влаги портфель. — Прошу прощения за подобный вид — меня настигла гроза. — Настигла гроза? — недоуменно переспросил старик и, желая удостовериться, перевел взгляд на окно. — Хм, куда же вы отлучались, доктор Дирн? Однако, перед тем как вы ответите на мой вопрос, уберите отсюда свою сырую одежду. Не разводите здесь влажность — это единственное помещение, куда плесень еще не заглянула. — Конечно. Я ненадолго отойду, — сказал Дирн и вышел коридор.       Там он разделся и скинул плащ со шляпой на железную тележку, надеясь, что никто из медперсонала не позаимствует его одежду. Доктор также вытащил из кармана рубашки платок и стер с круглых очков налипшую грязь. Боже, как же он ненавидел осень. — Ну, что скажете? — начал Освальд, когда Марсель вернулся. — Я живу в гостинице. Здесь, недалеко чета Макмиллан сдает свой дом под нужды приезжих. Комнату, которую вы приказали мне выделить, я посмотрел, но понял, что меня радует… уединение. Особенно, после рабочего дня. К сожалению, больница этим похвастаться не может, — сказал доктор Дирн.       Он вспомнил прошлые годы работы в клинике. Как сидел в кабинете и заполнял медицинские карты глубокой ночью, слушая вопли сумасшедших. Иногда Марсель оставался ночевать в кабинете, однако никогда не смыкал глаз, поскольку где-то в ноющей грудине жил… нет, не страх. Опасение перед пустыми фантазиями.       Свет не пробивается в кабинет. Часы не бьют. Льет лютый дождь, его настигает невыносимая дремота. Дверь протяжно скрипит и тень склоняется над спящим доктором, замахивается ножом и… — Вы боитесь сумасшедших? — полюбопытствовал Освальд. — Нет, ни в коем случае. Я жалею их. — Марсель, вы удивительны! — восхитился пожилой доктор. — Наша работа не простая, и встретить некое… подобие сочувствия ваших словах — это чудо. Не обижайтесь, доктор Дирн, но мой возраст позволяет мне взирать на вас, словно на желторотого птенца, — он коротко хохотнул. — Вы позволите старику вроде меня рассказать одну историю? Так вот… когда я был молодым практиком, одна благотворительная организация пожелала видеть моих юных пациентов веселыми и бодрыми. Проще сказать, к стенам лечебницы приехал цирк с номерами. Знаете, выступления клоунов, трюки под куполом и дрессированные животные… Честно сказать, я больше всего ожидал именно экзотического зверья: слонов и тигров, танцев со змеями. Но в арсенале цирка были только кошки с собаками, да парочка полудохлых львов. Что ж, даже подобная скромность цирка очаровала моих малышей.       О, они были в восторге и очень жалели бедных львов, вынужденных под кнутом прыгать через горящий круг. С первого ряда было очень хорошо видно, как животные отощали — их ребра ходили под шерстью, а глаза на морде слезились гноем. Такие же несчастные и забитые, как дети нашей лечебницы… Но первое впечатление обманчиво, так говорят? Дрессировщик плохо прикрыл дверь, и животные, так искусно изображавшие страдание, вырвались и задрали бедного мальчика и его мать. Они, Марсель, должны жить в клетках не просто так — некоторые опасны для общества.       Он замолчал, и Дирн неожиданно для самого себя сглотнул отвратительный ком в горле. Прошла минута. Другая. Третья. Тишина вызывала у доктора Дирна неловкость, но, кажется, что Освальд Гаррисон ничего такого не испытывал. — Зачем вы меня позвали? — выдавил он. — Я звал тебя? — неприятно удивился старый доктор. — Я? Тебя?       Что-то забормотав и схватив пальцами виски, Освальд шумно выдохнул и зашарил руками по подлокотнику. Он нашел ежедневник и очки. — Да, звал. Теперь я вспомнил! Извини старика, Марсель, но мой ум стал хранить только воистину важные вещи. И все же… я забыл причину, по которой ты сюда приехал. Или… о, все стало на свои места! Подойди ближе, Марсель. Я немедленно хочу обсудить с тобой кое-что.       Доктор Дирн шагнул вперед и теперь возвышался над дряблой фигурой своего патрона. Он снова почувствовал себя неуютно, поэтому подтащил к креслу Освальда деревянный табурет. — Тебе доверили близнецов Смит? — спросил старик, пристально всматриваясь в лицо Марселя. — Нет, — доктор Дирн вздохнул. — Среди моих пациентов они не числятся. — А какие же числятся? — Браун, Смит, Джонсон, Уильямс, Уайт, Боу… — Довольно! — прикрикнул Освальд, подняв ладонь. — Ты прав, их нет в твоем списке. Я попросил Холзи вести девочек до твоего приезда, очевидно, он не передал тебе свои обязанности. Наверное, опять старается выслужиться передо мной, щенок, — заворчал он. — За печатной машинкой есть кипа бумаг, возьми их и ознакомься с этими исследованиями. Я устал говорить.       Доктор Дирн сделал все, что приказал Освальд. Тяжелые листы, с чернильными пометками осели в его руках. Он снова сел на табурет и принялся за чтение. Это не заняло много времени — когда-то давно Марсель сподобился овладеть скоростным чтением. — Обрати внимание на последний лист, — посоветовал старик, нетерпеливо тарабаня пальцами. — Там приводится статистика.       Марсель опустил глаза в конец листа и нашел таблицу, выведенную от руки. Всего пац. от 3.12.1945 по наст.вр. 1949 — 39 чел. Преимущественно, жен.п. Выживание после 1 этапа операции — 23%, выживание после второго этапа — 0%. — Я не сразу понял, что просто соединение бесполезно. Они умирали, а я злился! Правда, после многочисленных попыток наметился прогресс. Я как Гальтон***** — пытался заново переоткрыть этот вопрос… Наименьший процент смертности после первого этапа наблюдался у монозиготных близнецов, но и они отдавали богу душу. О дизиготных и нечего говорить — все попытки печальны…       Доктор Дирн опустил голову и вытер вспотевший лоб. Он не был впечатлен исследовательской деятельностью Освальда. Что-то не давало ему вспыхнуть азартом искателя. «Эти безликие цифры, — подумал он, мечтая о теплой постели в своем номере. — За ними стоит нечто большее, чем просто факты о смерти…или выживании в этом аду. Детские жизни, вот что скрывается за этим. А мы говорим будто о неживых куклах». Все эти нерадостные мысли крутились у него в голове, а Марсель не мог отмахнуться от собственных же размышлений. Он сидел напротив старого доктора, безучастно слушал и кивал, конечно же, выражая сочувствие Освальду. Ведь… тому так нелегко пришлось! — …И я очень хочу, чтобы девочки Смит находились под твоим надежным крылом, — старик улыбнулся, выставив напоказ рот, полный белых зубов. — Ты очень хороший специалист, а они должны быть подготовлены к предстоящей операции. Назначь им лекарства, проводи сеансы терапии… Я желаю видеть абсолютно спокойных и здоровых детей на своем рабочем столе. — Почему, доктор Освальд, вы хотите, чтобы именно я вел наблюдение? Полагаю, что мистер Холзи также… — Вот именно! — прервал его старик. — Он всего лишь мистер здесь. И работает до первого промаха. — Но его лицензия… — Сплошная чушь! Я доверяю тебе, мой Марсель, поэтому скажу: в годы войны наша клиника столкнулась с жесточайшей нехваткой персонала. Я задействовал все связи, чтобы дать талантливым вчерашним студентам работу. Холзи отличный исполнитель, но как ученый до сих пор не состоялся. Ему не хватает гибкости в работе с пациентами, а исследование разума — это, прежде всего, творческая работа. А ты, Марсель, добился в Лондоне успехов. Теперь иди.       Освальд небрежно махнул рукой. Дирн торопливо вышел в коридор, почему-то чувствуя горечь от этого разговора.