Время вина и роз

      Ветер легко колыхал листву березовой рощи, которая тихонько примостилась возле дороги. Ее изумрудные кроны прикрывали обзор, не давая разглядеть, что будет дальше, за поворотом. Бричка, сильно трясясь на ухабах, ехала по направлению к старой усадьбе. Оная недавно была выставлена на продажу в качестве уплаты долгов недавно почившего мсье Корябова. Он был человеком строгих нравов, но пить любил знатно, по крайней мере, так поговаривали на станции, на которой Дмитрий Алексеевич останавливался, чтобы дать лошадям отдых. Сейчас их вид снова изрядно потрепан, но его это мало волновало, доехать надобно было до вечерни, а солнце на горизонте уже начинало садиться. Это отнюдь не радовало, землемеру хотелось как можно скорее оказаться ногами на земле, чтобы хоть на какое-то время отдохнуть от постоянной качки и отвратного запаха пота извозчика. Крепкий, смешанный с тяжёлым ароматом сгнившего лука, обедом его спутника, он заполнял пространство, создавая тухло-сладкий привкус на самом кончике языка. Дмитрий не выдержал его и прислонил голову к стеклу, за ним же раскрывалось воистину удивительное зрелище. Лучи закатного солнца игриво освещали, проносившиеся мимо, старые деревья, кое-где высохшие, но все равно величественно-прекрасные, маленькие полянки, которые то тут, то там раскинулись вдоль дороги. Для усталого взгляда это превращалось в цветастую ярмарку, которая только приехала в город, и старается с помощью зеленых березок-скоморохов, цветочных гирлянд и ярких огоньков с медовыми зрачками внутри, похожими на чьи-то радостные, восхищенные глаза, заманить тебя на этот ослепляющий карнавал природы. Движение стало замедляться, они подъезжали, совершенно не верилось в это. Казалось, что буквально четверть минуты назад была видна лишь та чудесная роща, а сейчас его взору показался, когда-то помпезный дом с новой отделкой под столичный шик, а сейчас обветшалые развалины, заросшие плющом да сорняками. От них веяло духом прошедшего, утраченного после той далекой Отечественной войны. Краска со стен выцвела, так что понять, какого цвета был дом в те легкиё и беззаботные времена, не представлялось возможным, коли заинтересовало бы землемера. Но он лишь растеряно выглядывал из окошка, « — Кому же надо будет приобрести подобные лохмотья, которые явно не с барского плеча», пронеслось в голове, но быстро забылось. Его цель лишь снять мерки да уехать обратно, выполнив свою часть работы, не задавая бессмысленных вопросов. Толкнув дверцу брички, он с усилием протиснул свое грузное тело в проем, и с характерным только путешественникам звуком спрыгнул на землю. Его уже встречали. Перед ним стояла сухощавая женщина за пятьдесят, одетая в старое, местами вытертое, лавандовое платье, которое по обыкновению каждой старой фурии, было застегнуто на все пуговицы под самый острый подбородок. «Превосходная женщина!» — так показалось Дмитрию, ему всегда нравились люди старого света, сохранившие еще Екатерининские пережитки, узрев, как ее маленькие серые глазки подозрительно спрятались под бровями, под ложечкой немного засосало, и он заговорил.  — Я Дмитрий Алексеевич Фронтов, государыня, присланный к Вам землемер. Почитаю за великую честь немедленно прибыть в имение по приезде, дабы начать в сию же минуту работу, порученную мне градоначальником, — в этот момент короткий палец с обгрызенным ногтем поднялся к небу и затем фамильярно пригрозил женщине — вчерась слыхал, что в Вашем праве предоставить мне комнату прям в доме, но при сим суждении я выражаю надежду, что не затруднил никого подобным допущеньем…  — Я, Дмитрий Алексеевич, Марья Фёдоровна — экономка в усадьбе рода Корябовых — перебила она, скривив лицо. — И поставить меня в оное положение затруднительно, ежели я могу сие действо предотвратить. Проходите, да вещи захватите, мы уже давно не в том состоянии, чтобы иметь носильщика. Последнее было сказано с невыразимой для такого прекрасного приветствия тоном, что если бы Фронтова послали ко всем чертям собачьим, то все равно это не сравнилось бы по части холода и недоброжелательности, но принять приглашение пришлось. И кряхтя под весом чемоданов, Дмитрий поспешил следовать за ней. Марья Фёдоровна даже не справлялась о своем спутнике, лишь один раз она соизволила шевельнуть рукой и придержать ветку засохшей ольхи, которая непонятно зачем росла почти на самой дороге. За ней же уже шли заросшие бурьян-травой дорожки и ступеньки в дом.  — Родя, спровадь извозчика, нечего лишний рот харчами кормить, да принеси нам вина. — Ее сухой голос резко окликнул мальчонку, который стоял, опершись на покосившуюся скамейку, и свистел. Он быстро метнулся сначала к ней, а потом обратно к скамейке, окончательно запутавшись, перекрестился и побежал к оставленной бричке. Дмитрий Алексеевич даже не проследил взглядом за этой маленькой суетой, а оглядывал окружающую его разруху. «Единственное, что должно интересовать добропорядочного мужчину в столь отвратном месте, лишь земля да теплые щи — думал он — и никакие вина да Роди, не заставят отказаться от мирской жизни. Как писал, уже не упомню кто, в самом плохом моменте судьбы цени еду, себя и землю». За этими мыслями Дмитрий не заметил порога и замешкался, невидящим взором скользя по помпезной резьбе, обильно украшавшей фасад дома и плавно переходя на парадную дверь, открытую уже давно зашедшей экономкой. Ему хотелось едко отпустить замечание в сторону обветшалости или разразиться тирадой о никчемности подобных украшений, но опосля дальней дороги, говорить желания не было. Да и приумножать гнев окружающих нельзя, пока ужин не будет поставлен на стол. Дом оказался еще более разрушенным, все покрыто грязью, в каждой вазе стоят уже давно засохшие розы, некоторые даже подернулись паутиной и собрали снег из комков пыли. Крыша прохудилась и в самом центре прихожей, возле лестницы на второй этаж, появилась дыра, огромная, в которую уже видно посеревшее небо с последними закатными проблесками. Здесь они не задержались, пройдя в гостиную, в этой глухомани подобное называют главным залом. На деле же тут располагается кухня, столовая и салон, однако, такое в этом имении не произошло. Звук посуды, готовки был где-то в глубине, дальше от посторонних глаз, а камин настолько маленький, что обогрел бы разве, что ребенка. К счастью, это не мешало ему освещать все окружающее пространство, прекрасно сплетаясь в узор с вечерним светом. Он отражался во всем — кувшинах, вазах, стульях, книгах, но особенно в цветах. С ними этот жар, словно играл, перебрасывая свой проблеск, то на кривой зеленоватый стебель, то на засохшие багровые лепестки. Сия обстановка идеально бы подошла дикому помещику давно сошедшему с ума от беспробудного пьянства и долгов. Подобная личность постоянно лежит на диване и требует вина, надеясь терпко-сладкой жидкостью пробудить в себе давно забытые чувства, но это никогда не поможет. Тело будет стремительно увядать, как эта роза, становится все отвратительней и отвратительней, а поделать с этим ничего нельзя. Такова судьба тонущего в прошлом человека. А может — это был обычный алчный человек, хранящий все, что было у него. Фронтова подобное не интересовало, в его жизни с раннего детства все просто и понятно, никто не ищет какие-то подводные камни или тайны. Родившись в большой семье, он уже давно научился не придавать значения каким-то эфемерным понятиям. Отец всегда повторял, «Коли ты, Димитрушка, хочешь человеком видным стать, умей вертеться да прислужиться кому надобно», считая, что подобные суждения сформируют в дитятке мудрость не по годам и не по разуму, да так и получилось. Дмитрий Алексеевич вырос трусливым и сухим человеком, готовым продать своего, лишь бы было его душе выгодно. Оное событие и произошло, когда ему был только восемнадцатый год, он выдал замуж свою младшую сестру, Анну Алексеевну, ради продвижения по службе. Семья не простила, и будущий землемер уехал из дома. Больше вести из родной обители не приходили. Фронтов сел обок очага, опершись на его закопченную старую кладку, отсюда хорошо видна вся комната и особенно Марья Фёдоровна. В противоположном углу сгорбилась ее нескладная фигура, не слышно ни звука, только тихий шелест перебираемых бумаг да прерывистое дыхание. Дабы заполнить повисшую паузу, Дмитрий отважился погладить ворона — он бросил свою привычную жердочку подле низкого замызганного окна и подлетел к нему, примостившись на каминной полке. Крылья переливались иноземным свечением от всполохов огня, голова склонилась чуть вбок, из-за чего глаза были направлены прямо на крючковатый нос гостя, но в тот же миг, как полная рука коснулась его длинных перьев, клюв открылся, издав продолжительный хриплый крик.  — Не досаждали бы вы, чай знает, чем кончится, — проворчала экономка, взмахивая рукой из конца комнаты, медленно вставая. — Его давно уж никто не привечает, лишь по доброй памяти остался, да, что я вам рассказываю, — опомнилась она, и затем, дойдя до маленькой и хлипенькой двери, крикнула — Родя! Родя откликнулся нечленораздельным мычанием из глубины дома, однако не поспешил придти в гостиную, посему Марья Фёдоровна поплелась сама, оставив Дмитрия Алексеевича тет-а-тет с нахохлившемся вороном. Не выказывая намерения близко знакомиться с острым клювом, находившимся рядом с темечком непутевого землемера, он сидел неподвижно, однако, решив, что его оппонент вряд ли поймет мысленные оскорбленья, начал корчить гримасы и проклинать все и вся. Такая резкая перемена ворону не приглянулась, что тот внезапно озверел и взлетел к потолочным балкам. Дмитрий резко подскочил с насиженного места и не нашел лучшего варианта, как спрятаться за большим креслом с порванной обивкой. Сие мельтешение еще сильнее разгневало птицу: к средоточию разоренного улья, с самого верха, она низверглась, точно камень, сметая все на своем далёком пути. Ощущения говорили Фронтову, что атаке, подстать орла из мифа о Прометее, подверглась его гладко выбритая голова и короткая шея. Отбиваясь руками по мере сил, он начал визжать, сравнить сей неприятнейший утробный с подхрюкиваниями визг, можно лишь со звуками в хлеву. Но никто не спешил восстановить мир в разоренной гостиной. Шаги Марьи Фёдоровны и мальчонки остались такими же мерными и расслабленными, воистину наделенные досадной флегматичностью. Они не ускорились и даже не изменились, Дмитрию казалось, что наоборот стали ещё более расслабленными и вальяжными, хотя вокруг камина продолжал бушевать шторм, грозящий прикончить все, что могло попасть в него. К счастью, прислуга оказалась более расторопной: дама с огромными руками, массивной юбкой и разгоревшимся от быстрого бега, словно аленький цветочек, щеками ворвалась в самое сердце бури, размахивая увесистой кочергой и белым полотенцем с вышивкой. Выкрикивая слова, который самый матерый сапожник постесняется произносить, и, применив своё оружие, она, точно по волшебству, отогнала разъерепенившегося ворона от землемера. Посему при появлении экономки, маленькая трагедия была завершена и остались только последствия, в лице, напуганной птицы, сидевшей в самом углу на книжной полке; запыхавшейся от резких движений кухарки и дрожащего всем телом после разгромной битвы Фронтова.  — Что здесь произошло, я вас спрашиваю — проскрипела Марья Фёдоровна, ледяным взглядом вперившись в Дмитрия, заставляя каждую прожилку в теле испариться. Сие оскорбление чистой души снесено не было, и он быстро заговорил, проглатывая слова.  — Произошло, да вы. Вы сами скажите, что здесь произошло — буркнул, быстро стушевавшись, Фронтов. Понять, почему он так резко замолчал, не получилось, и дабы не прослыть трусом, продолжил. — Ваша плешивая тварь, государыня, совсем одичала. Отчего ж было не оставить посланника самого градоначальника наедине с этим. Этим…  — Кто не обидит, того и не обидят — прервала его экономка, поставив на стол пузатый, еще запотевший, графин с вином. — Он у нас умный, не то, что некоторые шалопаи. Хотите вина?  — Воздержусь.  — Не заклевали вас?  — Коли бы осмелились, то и в живых не остались бы, — грозно произнес Дмитрий Алексеевич. На это губы женщины дрогнули и расплылись в улыбке, обнажив ровные желтоватые зубы и щербину посередине.  — Дмитрий Алексеевич. Помиримтесь, Дмитрий Алексеевич, помиримтесь. Фронтов, вы переволновались. Вот, испейте вина. Превосходнейшее вино, надобно мне вам сказать. Наше поместье редко навещают после гибели, да, какой гибели, после смерти господина Корябова, что чай и вино испробовать некому. Ах, Дмитрий Алексеевич, готова признать, что мы все тут едва ли вспомним тот день, когда сей дом, был полон людей заезжих, иноземных. За вас, мсье? От этих слов в Фронтове колыхнулось сострадание, и, склонив голову, как Марья Фёдоровна, он отпил вина. В сей же миг, как капля напитка попала на его язык, мир, перевернулся, показав что-то необычайное и незнакомое Дмитрию. Лепестки роз, хрупко высохшие с одной стороны и подгнившие с другой, тлеющие на огне, смешивающиеся со вкусом вина на губах и горящие свечи вокруг — все пронеслось, как карусель с детишками перед его глазами, и исчезло, не успев начаться. Далее, на протяжении всего вечера, экономка слегка оттаяла и вела с ним светскую беседу, явив свой острый ум и большую эрудированность. И перед самым сном Дмитрий Алексеевич расхрабрился настолько, что испросил дозволения просмотреть завтрашним утром документы мсье Корябова, чтобы понять какую территорию ему надобно измерить. По взгляду же Марьи, так мысленно, еще после первого бокала, начал называть ее землемер, было ясно, что о вторжении в апартаменты почившего, она слышать не желает, не то, что видеть. Тем не менее, в голове гостя все решено, и завтра же его руки разворошат то, до чего смогут дотянуться. Но все не сейчас, а завтра. Все завтра.