Время вина и роз

Глава С самого утра все заволокло туманом и похолодало. По словам кухарки подобного в этих местах не случалось уже давно, на ее памяти так вообще. Вся округа скрыта толщей густой и влажной ваты. Выйдя на улицу, Фронтову показалось, что он уже здесь бывал при таких же обстоятельствах и не раз, и не два; настолько знакомыми показались дорожки из гальки разных размеров и цветов, проглядывающиеся сквозь поволоку деревья и кустарники. И это пугало Дмитрия, незнакомое чувство тоски захватило и не отпускало, пока он совсем не удалился от дома. Но где этот дом, понять уже нельзя. Вокруг тишь да гладь из сумрака, пустоты. Каждая травинка, пылинка скрыты за ними, а найти их нельзя, ежели даже захочешь. От сего мерить не хотелось, приспособления выскальзывали из рук и тонули в этой пучине, саквояж намок от росы, а белесый парик, который Дмитрий Алексеевич напялил на себя для прочей важности, слетел где-то по пути и до сих пор не найден. Фронтов остановился, вдалеке, на самом горизонте, появились неясные очертания какой-то постройки — это смущало. Никто не сообщил ему, что кроме полей здесь что-то должно находиться, пройти же путь до следующего поместья физически невозможно. Губы задрожали, пальцы рук разжались, от чего вся ноша упала на землю, но его не волновали подобные мелочи. Все важное, мыслимое и немыслимое исчезло из жизни, рассудок лежал в обломках, и паника, точно вьюга, выла в груди. Ужас, возникший по щелчку, подчинил себе окружающий мир, заставляя его извиваться и преображаться в туман. Фронтов побежал. Сейчас неважно, куда и зачем, лишь бы подальше, как можно дальше от этого места, лишь бы не видеть того непонятного сооружения. Отдаляясь от чего-то необъяснимого, вернулся разум. «Зачем же я убежал, вещи оставил. Коли бы там страшное что-то было. А, нет. Испужался сарая какого-то, как крестьянский мальчишка после страшной истории, рассказанной бабкой-повитухой. Надобно вернуться, надо» — думал он, медленно, с долей опаски, вышагивая обратно. На пути ничего страшного не случилось, лишь пару раз из тумана на него вылетали птицы-полевки, потревоженные нежданным гостем. Саквояж нашелся быстро, он так и лежал в траве, раскрытый от удара. Пока Фронтов наклонялся за ним, до его ушей донесся неясный звук, чем-то похожий на стук бутылки о деревянную поверхность и какой-то шелест. Подняв голову на шум, перед взором снова предстали те неясные очертания, но теперь они окружены огоньками. Маленькие красные, словно пламя свечи; большие золотые, серебристые окружали постройку. Этот ряд мерцающих точек резко выделялся на фоне непроходимой серости. До этого здесь не было огоньков, в этом Дмитрий был точно уверен — только белесый туман. Сознание зацепилось за это. Свет — безопасность, тепло, реальность, и он резко направился к ним, сжимая руки до посинения костяшек пальцев, стараясь побороть подступающий к горлу комок. Глаза напряженно вперились в них, все больше и больше различая, что это блики солнца, пробивающегося сквозь дикий край тоски и мрака. От подобного осознания, ускорился шаг, страх исчез, на его место пришло успокоение и любопытство. Подойдя совсем близко к тому, что раньше пугало, Дмитрий Алексеевич рассмеялся. Те страшные видения оказались маленькой деревянной беседкой цвета слоновой кости, изрядно потрепанной временем. Зайдя в нее, душа вновь запела. У самого порожка туман резко обрывался, начиналось царство веселья и блаженства. Бескрайние поля из цветов, дубовый лес на горизонте, лазурное небо и столик со стульями под искусно-вырезанной крышей казались эфемерно-прекрасными, хотелось бегать и плясать, наслаждаясь дарами в этом маленьком оазисе посреди пустыни. Пока Фронтов восхищенно оглядывал мир лежащий вокруг него, он не обратил внимания на саму постройку, которая так усердно его манила. От чего появились те иллюзорные огоньки, понятно стало быстро. Все дело в резьбе крыши и игре солнца, но откуда появился звук? Этот вопрос требовал более детальных размышлений, посему Дмитрий стал осматривать обстановку. Стулья поставлены вальяжно, напротив друг друга, на них давно никто не сидел, покрыты пылью, как и все здесь. На столе остатки когда-то славного времяпрепровождения — два серебряных бокала, один из которых лежит, увядший букет роз и бутылка из-под чего-то, полностью обвитая паутиной. Она особенно заинтересовала Дмитрия Алексеевича, аккуратно взяв в руки, он с долей настороженности принюхался к горлышку. Опаска не оправдалась, по запаху — это было всего лишь вино, но какое. Этот аромат уже был услышан днем ранее им, фирменный напиток Корябовых. «Что же ему тут делать, — подумал мужчина. — Хотя это их территория, правда, неописанная в документах. С чего бы им ее скрывать? Да еще и оставлять все на долгие годы, не возвращаясь». В том, что здесь давно никто не бывал, он не сомневался. Состояние беседки говорило само за себя. Одна из досок не выдержала его тяжелого шага и проломилась. Фронтов от сего грустно вздохнул, его мало волновал вес, но когда он уже причиняет такие неудобства, становится страшно. Наклонившись ближе к дыре, стало понятно, что починить не получится, дерево руками не склеишь. Поэтому, пошарив руками в проломе, Дмитрий собирался было вставать, если бы не нащупал какой-то сверток тщательно завернутый в плотную ткань. В нем оказалась стопка облигаций по 125 рублей каждая. Появились еще вопросы. Кому могло понадобиться прятать их здесь? И почему ими не воспользовались, имение ведь по уши в долгах, даже если после смерти хозяина о них никто не знал, но так было и до. От размышлений голова начинала пухнуть, из-за чего, бросив сверток в саквояж и пробормотав «Дело тут нечисто». Он отправился сквозь туман к дому. Почерневшая земля под ногами закаменела от легкого морозца, и от промозглого ветра Фронтов дрожал каждым членом своим. Дойти до тепла оказалось сложнее, чем предполагалось. В непроглядном тумане невозможно ориентироваться, оттого, что все одинаково, но с горем пополам добраться получилось. Быстро пройдя через незапертые ворота и пробежав по дорожке, поросшей сорняками, он оказался у главного входа. Еще рывок и тепло снова у его ног, Дмитрий настолько измучен, что готов был осыпать ненавистного им ворона комплиментами и вниманием. Дернув за ручку, его охватило искреннее удивление, дверь заперта. Он стучался в нее до сбитых кистей, и карканья проклятой птицы, никто не отвечал. «Да будьте вы умерщвлены самыми ненавистными изобретениями обитатели сего дома! — про себя вскричал Дмитрий Алексеевич. — Столь низким поступком вы заслужили порицание всего города и деревень в округе. Но все равно, этим крестом заклинаю, внутрь я пробьюсь!» — Преисполнившись веры в свою важность, он схватился за железную ручку и рьяно начал ее дёргать, силясь вырвать из предназначенного ей места. На эти звуки из малюсенького окошка выглянул Родя.  — Что же это вы делаете, барин. — Вскрикнул в волнении он. — Я не тутоти был, маменька меня скотинушку покормить отправила. Кругалем я значится возвращаюсь, захожу, а тут вы стоите да имущество барское ломаете.  — А внутри, что все умерли, раз открыть некому? — ответно вскричал Фронтов.  — Никогой и не бывает там в такое время, все работают, окромя Светки, а она не отмыкнет, хоть до вусмерти стукайте.  — Почему? А ты, Родион, можешь передать ей каков я, да тут стою, мерзну?  — Так вы ж барин ее видывали, Светка — наша кухарка, она вас от чудища спасла. Во смеху-то было — рассмеялся Родя. — Не, барин, не могу, работа ждать не станет. — Пробормотал он и убежал по своим делам. Резко пошел дождь, его мелкие капли затекали за шиворот, холодили и без того бледное лицо, заставляя морщиться и кривиться. Дмитрий еще сильнее сжал ручку, надеясь, что это поможет решить его проблему, но тут из-за маленькой калитки вышел юноша в легкой телогрейке и с корзиной наполненной куриными яйцами в руке. От его звонкого голоса Фронтов вздрогнул, но пошел навстречу, быстро перебирая коротенькими ножками. Он провел землемера к чёрному входу и пропустил вперед себя. Эта дверь вела уже в знакомую ему по вчерашней стычке гостиную. Сейчас она была наполнена теплом и уютом, повсюду были расставлены канделябры с горящими свечами, ярко полыхал огонь, возле которого примостился ворон, грея свое оперение. Пахло свежим хлебом и сиренью, стоявшей на кофейном столике. В кресле сидела неизвестная Дмитрию Алексеевичу женщина, она не взглянула на него, когда он вошел, и продолжила греть худые ноги у камина. В комнате повисло молчание, его можно было собрать ковшом и вылить в колодец, настолько оно было осязаемо. Иногда такие моменты приятны для окружающих, но не в этом случае. Здесь чувствовалась тягость, которая сгрызала душу, посему Фронтов не выдержав, следуя правилам хорошего тона, начал разговор о погоде.  — Погодка — ужас, да еще и дождь зарядил. — Отметил Дмитрий — Опасаюсь, что дверь пострадала от моей тяги попасть в эту прекрасную обитель, государыня. А все из-за оболтусов, которыми населен этот дом. На это высказывание ответа не последовало, она и рта не стала раскрывать, лишь раздраженно прикрыла глаза, словно показывала свое отношение к этому вопросу. Землемер же продолжал взирать на нее, ожидая хоть малейшей реакции, единого слова или приглашения присесть.  — Садитесь вы уже — произнес юноша, теребя край рубахи. — Марья Фёдоровна скоро придти должна. Дмитрий Алексеевич с радостью подчинился, ноги совсем не слушались его, несколько часов проведенных в бегах окончательно забрали его скудные силы. Плюхнувшись на бежевую софу, весь мир стал более чистым и радостным, тепло расходилось по каждой клеточке тела, от чего все перестали казаться недружелюбными. Тем временем мимо него деловито прошагал ворон, что удивительно он признал факт их знакомства и чинно махнул головой в его сторону.  — Дивная птица, государыня. — Произнес Дмитрий, пытаясь казаться миролюбивым, хотя в его голове уже давно было понятно, какое жаркое будет приготовлено из этого бедного питомца. — Давно он у вас уже проживает?  — Понятие на сие событие не имею, — ответила женщина с неприязнью, которую распознать можно было даже по взгляду ее холодных, как чугун глаз.  — А так вы здесь недавно? — Продолжал расспрашивать землемер, закутавшись в оставленную кем-то шерстяную шаль.  — Странно было бы, ежели бы это вас касалось — презрительно отметила она. К счастью, на это Дмитрию Алексеевичу ответить нечего, и он начал рассматривать собеседницу. Она была неестественно худа и бледна, по возрасту едва ли покинули ее юношеские страсти, но лицо, словно маска. На тонких плечах лежала копна рыжих волос, которые мелкими завитками обрамляли лицо с правильными чертами и маленьким курносым носом. Он вырывался из всего ее образа, контрастируя с темными глазами, в которых трудно было что-то узреть, и тонкой полоской губ. Коли она не была настолько болезненна, то ее можно считать красавицей, но это все портило. Ее фигура облачена в свободное коричневое платье с тонким изумрудным пояском, будто взятым от другого, более праздничного, наряда. Все смотрелось несуразно и в какой-то степени комично. Ее руки перебирали вязанье, сматывая клубки или раскручивая их. До одного из них она достать не могла, как не силилась, а юноша, сидевший все так же в углу, помогать не спешил, лишь тихонько выстукивал пальцами веселую мелодию. Не выдержав, Дмитрий подорвался помочь, шаль была откинута на спинку софы, а он с превеликим энтузиазмом тянулся, было к злополучным ниткам, пока она не накинулась на него, быстрыми движениями отталкивая от себя. Такой прыти от нее не ожидали, вмиг появившаяся сила и ловкость, заставила землемера отшатнуться и вернуться на свое место.  — Мне ваша помощь не нужна, — прошипела она, сузив глаза. — Сама могу о себе позаботиться.  — Государыня, что вы. Прошу меня извинить. — Произнес смущенный Дмитрий Алексеевич, вся эта ситуация нервировала его, от чего он то краснел, то бледнел.  — Вас приглашали на сегодняшний ужин? — спросила собеседница, подозрительно окидывая его с головы до ног, акцентируя внимание на его башмаках в грязи и несвежем внешнем виде. По взгляду было сложно понять, что именно вкладывалось изначально, но теперь это явно приобрело отрицательный характер.  — Я бы не стал от него отказываться, — с готовностью ответил Фронтов.  — Вас звали? — вторила ему она.  — Нет, но я уверен, что это понятное нам событие. Видите ли, государыня, я — землемер, приехал выполнить свою работу по приказу градоначальника. Давеча мы с вами не встретились, но уверяю, я постараюсь наверстать упущенное и не стеснить вас и всех обитателей сего чудного дома. — Улыбаясь, продолжал Дмитрий, лицо исказилось в угодливой гримасе, и все ужимки показывали его глубочайшее уважение к обитательнице усадьбы. На эти слова она лишь грустно кивнула и вернулась к работе. Казалось, что ее уже нет здесь, настолько лицо было умиротворено и задумчиво. Руки медленно перебирали пряжу, имбирные волосы благородно переливались от огня, плечи расслабились и опустились. Весь вид приобрел холеную красоту и тепло. Дмитрий невольно залюбовался ею, мысленно сравнивая с греческой богиней, сопоставляя такую эфемерную для него красоту с таким пока что непонятным для него содержанием, не заметя, как юноша поднялся с насиженного места и пересел ближе к камину, в старое и глубокое кресло, обитое на французский манер. Теперь Фронтов мог разглядеть спутника лучше. Назвать его слугой можно было с огромным трудом, хрупкий для рабочего человека стан, щегольская талия, будто бы перетянутая корсетом. Вытянутое лицо с высокой линией роста волос, большие зеленые глаза, скрытые под тяжелыми длинными ресницами, ухоженные руки — это не подходило под образ крепостного, служащего не первый год. Но и изнеженным барчонком считать так же было нельзя: старая рубаха местами заштопанная кем-то неопытным, телогрейка с чужого плеча, штаны, не достающие до щиколоток. Его наряд смущал землемера, заставляя ломать голову, кем является сидящий перед ним. Пока Дмитрий Алексеевич пребывал в тяжелых думах по поводу окружающих, в комнату, скрипя половицами, зашла Марья Федоровна. Ее лицо исказилось при виде Фронтова, создавая сетку из морщин в уголках глаз и губ. Что именно она почувствовала, осталось загадкой, сам же Дмитрий широко улыбнулся и подскочил, порывисто обнимая Марью и бормоча что-то о том, как ему радостно ее видеть, и как хорошо было бы отлупить Родю.  — Как видите, государыня, я выполнил свое обещание приступить, как можно раньше, к работе и снова здесь, — воскликнул Дмитрий, изображая напускную вальяжность. — Но боюсь, что погода заточила меня здесь еще на час, если вы разрешите мне остаться в вашей приятной компании.  — Час? — Настороженно произнесла экономка, поправляя идеально сидящее платье. — Не понимаю, как вообще зависит погода от ваших измерительных работ. В наших полях да лесах никому еще подобная мелочь не затрудняла путь.  — Быть может, тогда вы, сударыня, составите мне компанию в такую ненастную погоду или выделите из ваших людей проводника?  — Нет, и не просите.  — Во, дело как обстоит, тогда я буду вынужден положиться только на себя и свой саквояж. — На эту фразу юноша, уже изрядно разомлевший от тепла, усмехнулся, прикрывая ладонью рот.  — Подавайте чаю, — произнесла Марья Фёдоровна, сокрушенно опускаясь на диван прямо напротив землемера.  — И он будет? — робко произнесла, до этого молчавшая, женщина. Лишь холодный взгляд был ответом на ее вопрос. Она вздрогнула и еще сильнее вжалась в спинку, стараясь скрыться от него. Спустя время чай был подан в маленьком сервизе, все уселись за круглым столом и мирно распивали травяной напиток. Его вкус был терпким и горьковатым, подобным поила знахарка Дмитрия Алексеевича в детстве, когда он и Анна Алексеевна простудились. Они тоже сидели в гостиной, только не за столом, а у книжного шкафа, листали акварели матери и распивали настой из полыни, мечтая о том, как пойдут кататься на коньках на замерзшее озеро позади дома или на цветастую ярмарку в городе, которую любила так его сестра. Но эти времена прошли, противный вкус трав остался, ухудшая и без того накаленную обстановку.  — Занимательно, — произнес Фронтов, желая разрядить обстановку и создать настрой для дружеской беседы. — Занимательно, как такие обычные вещи могут сближать таких разных людей. Многие не в силах вообразить мир подобный тому, какой творится в доме мсье Корябова. Однако рискну предположить, что все дело во вдове барина, чья теплота царит в каждой стене и окне сего поместья.  — Вдовы мсье Корябова? — рассмеялась экономка. — Откройте мне глаза, почтенный землемер, кто эта обворожительная дама?  — Я говорю о госпоже Корябовой.  — Ах, вы, что… Вы один из тех людей, кто верит в существование другого мира, и находит разумным мысль о том, что она и по сей бренный день незримым ангелом летает по дому, периодически выходя в наши бескрайние поля. Вы об этом? — поняв, что оплошал, Дмитрий Алексеевич думал, как исправить сей пассаж. Надо было сразу понять, что если имение продается и при входе его встречает только экономка, то в живых никого из семьи Корябовых не осталось. По крайней мере, по мужской линии, дочери могли уже быть выданы замуж, если и были. Тогда незнакомка могла бы быть женой этого юноши, вот, что бывает, когда бросаешься в омут с головой и идешь в брак по любви. Дмитрий с огромной уверенностью считал, что она похоронила себя заживо, приковав себя у никчемного мужчины, который скоро может быть продан для погашения долга почившего барина.  — Мирослава — жена Николая — подтвердила догадки экономка. И, произнеся эти слова, повернулась к Мире с выражением некой ненависти на лице.  — А, конечно. Я и не смел, думать, что спутник сей прелестной барышни, вы — обратился Дмитрий Алексеевич к своему соседу. От этих слов сделалось только хуже, лицо Николая потемнело, брови сомкнулись домиком, а пальцы непроизвольно сжали чашку с чаем до звона.  — Не везет, видно, вам с раздумьями, господин землемер. — Проскрежетал юноша, его голос настолько не вязался с молодым лицом, что ужаснул Фронтова. — Я бы посоветовал вам оставить свои измышления до поры до времени, не выказывая неуважения мне или моей жене.  — Я вовсе не выказывал неуваженья, — отвечал Дмитрий сильно обиженный подобным отношением. Он уже второй день пытался заслужить доверие обитателей злополучного дома, но получалось из рук вон плохо. Все долго сверлили друг друга взглядами, размеренно попивая чай. От подобной неловкости Фронтов отвел глаза ото всех и смотрел лишь в свою чашку, сосредоточенно пересчитывая каждую чаинку, боясь прогневить кого-то еще. Воцарился кромешный упадок духа, который полностью разрушил выстроенную, мысленно, землемером радость, удовольствие от тепла и отдыха. Про себя Дмитрий решил, что лишний раз подумает прежде, чем заговорит с кем-то еще, настолько его впечатлили происходящие события. Покончив со всеми церемониями, он подошел к окну и увидел самую настоящую бурю за окном. Деревья колыхались от ветра, лило, как из ведра, а туман поглотил горизонт окончательно, грозясь дойти до самых окон, а может пройти и сквозь них.  — Теперь работу в ближайшие дни я точно не продолжу — сообщил Дмитрий Алексеевич, — поля развезет, в некоторые места совсем не пройти.  — Светлана, затопи печь да поубирай со стола — сказала Марья Фёдоровна.  — Как же мне быть, градоначальник доверил такое дело мне, а я. — Продолжал Фронтов, досадуя еще сильней. Ответа никто не дал, оглянувшись, стало понятно, что почти все ушли, осталась только Мирослава, дремлющая в кресле, и взявшийся из ниоткуда, Родя, который сидел возле ворона и рассказывал ему своим детским лепетом о чем-то. Не выдержав пристального взгляда землемера, он произнес:  — Усе направились во двор, а кто ж не отправился, то того выгнать, что ли надобно? На миг Дмитрию почудилось, будто сей образчик красноречия обращен к нему; немало возмутившись, землемер шагнул к мальчонке, вознамерившись показать ему, как надо вести себя со старшими по происхождению. Но этим замыслам помешала своим ответом Мирослава.  — Тебя, маленький блудливый щенок, надобно не только выгнать, но и выпороть хорошенько! — промолвила она. — Не боишься, когда такие словечки приличному люду бросаешь? Поберегись и не гневи меня или кого-либо еще, а то воздастся тебе это. Заринка-то неспроста околела, да и все, что раньше было — едва ли дар небес! Лицо Роди вытянулось и могло потягаться в степени ужаса с театральной маской, которую Дмитрий Алексеевич видел в детстве у отца в кабинете. Тогда еще и Анька на свой дебют не вышла, а лишь примеряла эту маску перед домочадцами, грозясь, что именно ее наденет под свое жемчужное бальное платье. Нянюшки от таких желаний охали или причитали, а маменька грохнулась в обморок, да так сильно, что нюхательные соли не смогли помочь. Губы Фронтова скривились, он не любил вспоминать минувшее, так еще, плюс, к этому пропустил мимо ушей слова мальчишки о чьих-то смертях, успев лишь уловить обрывок фразы.  — Ах, Осподи, избави нас от лукавого, да того, что осталось после тех… — договорить он не успел, его прервал разъяренный крик собеседницы.  — Нет, паршивец, это от тебя избавить надо — пошел вон, а то тебе не поздоровится! Я вас всех прокляну! А первого, кто переступит порог, я… Ах, нет, сам узнаешь. Пошел, долго я на твою рожу смотреть буду?! Женщина подняла подбородок к верху и, скривившись, отвернулась, а Родя, дрожа в непритворном животном страхе, засеменил прочь из комнаты, вперед своим тощим задом, на ходу крестясь и бормоча молитвы. Дмитрий счел, что ее поведение — это лишь маленькие женские, непонятные разуму мужскому, шутки, и теперь, когда они остались одни, вновь рискнул привлечь ее внимание к своей бедной судьбе выездного землемера.  — Сударыня Мирослава, — с заискивающими нотками произнес мужчина, — простите, что утруждаю вашу прелестную и уставшую головушку своими неудачами. Но, беря на себя такую смелость, уверен, что с подобным обликом вы можете иметь лишь добрый нрав. Укажите, будьте любезны, к кому я могу обратиться, чтобы взять помощника и направляющего для моих работ.  — Идите туда откуда пришли, и там ищите и компаньонов, и помощников да кого угодно — отвечала она, сжавшись в кресле и прижимая к себе маленькую потрепанную тетрадь. — Совет краткий, но лучшего дать не могу.  — И если я не закончу работы в ближайшие месяца или мой гниющий труп найдут где-то в полях, вы даже ни на секунду не подумаете, что это может быть ваша вина?  — С какой стати? Работе землемера я не обучалась, дальше ограды, чтобы найти вам рабочего, меня не отпустят.  — Что вы! Я бы и не попросил вас идти со мной или искать кого-то ради меня! — воскликнул преисполненный благородного гнева Дмитрий Алексеевич. — Я прошу вас лишь указать, точнее подсказать, а не идти и искать; или же уговорить Марью Фёдоровну выделить мне своего работника.  — А кого? Тут живет она, Родя, Света, Николай и я. Кого послать с вами?  — Больше никого нет?  — Как я уже сказала, никого.  — Получается, я вынужден остаться еще на какое-то время.  — Об этом договаривайтесь Марьей Фёдоровной. Я тут такой власти не имею.  — А это вам урок: делать свою работу быстро, а не расшаркиваться на столичный манер перед каждым поленом. — Сурово выплюнула в его адрес вошедшая экономка. — Что до еще одной ночи, та комната занята Николаем обычно, и так его уже подвинули вчерась. У меня мест для гостей не имеется. Ежели останетесь, придется вам делить постель или с Родей, или с коровами в хлеву.  — Я могу переночевать здесь, хоть в кресле, хоть на полу. — Сказал Фронтов.  — Никогда на моей долгой памяти такого не было и не будет, гость есть гость, даже если паршивый, чтоб они бродили по дому, пока я сплю, ни за что! Эти речи всколыхнули самолюбие Дмитрия. В холодной ярости, топнув, он пробежал мимо Марьи во двор, второпях столкнувшись с Николаем. Туман стоял такой, что не было видно куда идти, да и рук своих никто не смог бы увидеть. Озираясь, до его слуха долетел голос кухарки, которая была готова выйти к нему на помощь.  — Я его провожу, — сказала Светлана.  — До врат Лукавого ты его проводишь! — закричала экономка, — кто есть готовить будет да работу выполнять окромя нас по дому.  — Землемерское дело и жизнь работника — важнее, чем покинутая на некоторое время кухня, — произнесла Мира, явив благодушие, которое ни кем не было ожидаемо.  — А тебя кто-то спрашивал? Коли ночевать хочешь под крышей, помолчи и не вмешивайся!  — Коли так, то пусть вас и отправят на суд за препятствие работе, а лучше сразу в Сибирь, где дух бедного мсье Фронтова будет являться вам в самых долгих и мучительных кошмарах, — резко ответила она.  — Слухайте, слухайте, вон она завелася на старости лет. — Пробормотал Родя, к которому медленными шажками пробирался сквозь туман Дмитрий. Он сидел неподалеку и разговаривал с маленькой деревянной лошадкой при свете лампы; ее Дмитрий Алексеевич бесцеремонно подхватил, прокричал, что вернет в ближайшее время, и устремился к воротам.  — Марья, Марья Фёдоровна, покрали, ой покрали! — Завопил мальчишка, бросившись за ним в погоню. — Эй, господя, госп… Господин землемер… Василь, давай, ушастый, держи его, держи. Что-то лязгнуло, и мохнатая псина налетела на Фронтова, повалив в грязь и погасив маленький фитилек лампы; нестройный хохот Николая и Роди лишь сильнее унизил его, заставляя краснеть и пыхтеть. По счастью, собака была настроена дружелюбно и не пыталась сгрызть или укусить, только прижимала к земле, не давая встать, бунта она уж точно не потерпела. «Мерзавцы еще пожалеют, что так со мной обращались, как буду в городе, то они у меня получат, то-то они обрадуются…» — думал землемер, ежась от промозглого холода и сырости, которая внизу ощущалась еще сильнее. Конечности уже заледенели, а правую ногу он перестал чувствовать, от этого в голове прошлись воспоминания об сильных обморожениях, и что после них можно лишиться всего чего угодно, даже жизни. Из-за страха стать инвалидом Дмитрий брыкнулся и снова окунулся лысой головой в грязь, в этот раз даже успев ее наглотаться.  — Так-так, мсье Фронтов, что же вы следующее предпримите кроме своей работы, — произнесла экономка. — Может убийство или насилие? Полноте, полноте, вставайте и идемте раз уж вы побыли у нас козлом отпущения, то еще одну ночь заслужили. С этими словами она вылила на землемера целое ведро колодезной воды, а затем отвела обратно в дом. Николай последовал за ними, немного морщась, когда замечал, что гость оставляет грязь в каком-либо месте. Дмитрий Алексеевич Фронтов был чрезвычайно грязен, расстроен и слаб, отчего постоянно оступался и спотыкался, а посему работа не была выполнена, и он остался еще на одну ночь. Марья Фёдоровна велела дать ему чего-нибудь горячего на усмотрение Светланы и ушла куда-то во внутренние комнаты, даже не попрощавшись. Кухарка же сочувствовала состоянию Дмитрия и подливала щей, как только он съедал две ложки. После трапезы, исполнив приказ, и слегка успокоив, проводила до самой постели.