Пепел

Закрыв глаза, искать тебя и думать, что сделал

Когда все, что ты любишь превращается в пепел

「 Увула — Пепел 」

Он вернулся в свой дом — массивная многоэтажка, в которой больше никто не жил, как Шото узнал ранее. Боевые действия, эта бесполезная, глупая борьба между героями и злодеями, между двумя идеологиями, затронула всех людей, и они были вынуждены бежать — покинуть свой дом, укрывшись в ЮЭЙ. Впрочем, сейчас это, возможно, было на благо. Если разговор с братом пройдет плохо — никто, кроме него, не пострадает. Он на самом деле не торопится. Медленно поднимается по ступеням вверх, на свой четвертый этаж. Его руки почти с любовью ведут по серому, окрашенному камню бетона. Шото кажется, что эти стены все еще хранят отпечатки живших в них людей — фантомные голоса, полные тревоги и сомнений, шорох сумок и торопливые шаги. Видя эти поблекшие, грязные стены, ему больше верится, что прошло два года. Мысли спокойны. Ничто не тревожит его разум, словно листья деревьев в летнюю пору, пока еще не коснувшиеся беспощадного холода осени. Ему не составляет труда догадаться, что его ожидает. Это не в первый раз, когда они с братом пребывают в разладе, и все же в детстве все было как-то проще. Ему вспоминается их партия сеги, в которую его брат неизменно выигрывал со снисходительным мастерством, каждый раз произнося: «В следующий раз, отото», — вызывая его негодующие взгляды. Тогда дни ощущались по-другом. Возможно, потому что их где-то сближал общий враг. Возможно, они тогда были лучше. Ни того, ни другого сейчас нет. Итак, как же закончится их разговор? Шото было по привычке лезет за ключами в карман, только ключей у него нет, да и дверь квартиры уже приглашающе распахнута. Он тоже здесь. Проглатывает горькую усмешку, качая головой и ступает дальше. Не было смысла больше прятаться, убегать, искать. Все ответы были у него в руках. Их путь подошел к концу. — Ты здесь. Произнес голос из глубины дома. Губы трогает тонкая улыбка — он знал, что Тойа будет здесь, всегда бредущий за ним, словно проклятие, от которого не будет покоя. Во тьме вспыхнули синие глаза — единственное цветное пятно в этом блеклом, сером доме. Ярко пылающий огонь в мире Тодороки Шото. Его манящий светлячок, ведущий всю глубже в лес, где его после съедят волки. Сколько он просидел вот так, в глубине квартиры, сопровождаемый мертвой тишиной дома? — Да. Я дома. Столь обыденная, привычная фраза, звучала, как насмешка. — Нет, Шото, ты еще не дома. Ты вернешься домой, когда я верну тебя к себе. Сгорбленная фигура старшего была обманчиво хрупкой и безопасной, но тон его голоса явственно сообщал, что он не уйдет, не заполучив свое. Шото ничего не ответил, лишь спокойным шагом прошелся вглубь комнаты, садясь в кресло, сопровождаемый мрачным, темным взглядом. В конце концов, это была его квартира, он мог позволить себе некоторые вольности. Они сидят друг напротив друга в пустой комнате, смотря друг другу в глаза. Пыльные кресла, его журнальный столик, что он выбирал с Мидорией, торшер. Что ж, теперь они могли поговорить. Есть нечто опасное в этом мгновении. Напряжение, раскаленное добела, висит в воздухе, мешая дышать. Он мог просто увести разговор в другое русло, но Шото был плохим человеком. Вместо этого он решил погубить его. — Я не вернусь. Просто произносит он, смело смотря брату в глаза. Руки старшего вцепляются со всей силы в подлокотники кресла, пока что удерживая себя. Все его тело — туго натянутая струна, готовая лопнуть и расхлестать чужую кожу надвое. Выражение лица мрачнеет, и в его глазах виднеется нечто злое и усталое, когда он глухим голосом произносит. — Ты сделаешь, как я скажу. И я говорю, что ты вернешься. О, упрямый, деспотичный — ненавидящий их отца больше всех и между тем наиболее похожий на него из всех его детей. Шото посмотрел на него не впечатленно, абсолютно не удивленный. Часть него хотела упрямо, по-детски заартачиться, стоя на своем. Однако вместо того, чтобы ходить по кругу, продолжая этот бессмысленный диалог, он заговорил об ином. — Ты сам сказал, брат, ты меня любишь, но ты не откажешься от своей цели даже ради меня. Однако это не совсем так, верно? Мы оба знаем, что ты не сможешь без меня. Ты продолжишь жить, но это будет скорее существованием. — его пальцы медленно барабанят по подлокотнику, когда он вдумчиво, медленно произносит, желая подвести к неясной цели. — Я не вернусь, брат. Просто отпусти меня. Даби раздраженно чертыхается, словно имеет дело с надоедливым, капризным мальчишкой, что устроил истерику в магазине, потому что ему не купили сладости. Но Шото больше не ребенок. И они — уже не те, что были прежде. — Если бы ты знал, что произошло тогда, ты бы так не говорил. Ты не сможешь без меня, банально не выживешь. Опять начнешь давить на себя чувством вины, и– — Да, — просто отвечает Шото, — знаю. Взгляд его брата становится более хмурым, когда Шото спокойно продолжает. — Я сам попросил об этом, верно? Забыть. Чтоб ты забрал меня. Но больше мне это не нужно. Он нарочито небрежно пожимает плечами, и злая усталость в глазах напротив меняется. На периферии тикают часы, и Шото не может отделаться от мысли, что они отсчитывают секунды до его казни. Мысль, что Шото отделался от воздействия причуды забытья, подозрительно быстро укладывается у старшего в голове, и Тойа зло произносит, чеканя каждое слово, словно выносит приговор. — И все же ты стоишь передо мной, говоря оставить тебя в покое? Говоря, что ты справишься без меня? После того, как цеплялся за меня, умоляя о помощи? Черта с два я отпущу тебя. Уж лучше я убью тебя– Шото спокойно отвечает, перебивая. — Убей. Повисает тишина. Раскаленное добела напряжение достигает своего апогея — чертов дамоклов меч, всю жизнь нависающий над Шото истончает свою нить, исчисляя последние секунды, прежде чем упасть. Гильотина, за жалкие мгновения, прежде чем отрубить голову. И это срывает Тойю с цепи, словно бешеного пса, что все время хотел наброситься. Шото даже не сопротивляется, с поразительным, мертвым хладнокровием наблюдая, как Тойа единым рывком тянет его на землю. Его руки, все еще горячие, обхватывают его шею, сжимая с поразительной силой. На бледной коже мгновенно образуются следы — четкие отпечатки чужих рук. «Своими руками?», — мимолетно пробегает мысль. — Ты–! Почему? Я сохранил тебе жизнь! Я сделал все, чтоб воплотить нашу мечту. Я пережил ебейшие вещи. Я убивал людей, Шото. Я сделал все. Все. Ради тебя. Ради нас. Ради ебучего дома, о котором мы мечтали с детства. Его дыхание яростное, а тон гневный. Редко, кто мог довести Тойю до такого состояния — исключительная прерогатива его младшего брата. Но Шото видит не это, он впитывает его злость, словно путник в пустыне, наконец добравшийся до оазиса. Его глаза наблюдают за ним, словно вновь впервые увидел звездопад на крыше их старого дома. Он спокойно кивает, произнося тихим, придушенным тоном. — О, нии-сан, ты не понимаешь. Я не предавал тебя, всего лишь отплатил тем же, что и ты мне. Ты забрал моих друзей. Ты забрал мою силу. Ты забрал мое будущее. Я же забрал твое счастье. Равноценный обмен, не находишь? Судя по его взгляду, нихрена равноценно он это не находил. Эгоистичный мудак. — Ты же понимаешь, что не выберешься отсюда живым? — Все в порядке. Я с самого начала знал, что так случится. Расслабленно разлегшись на полу, мальчишка со смирением Иисуса наблюдал за ним. Шото вложил острие в руки человека, от которого должен был бежать, как от огня. Но и у него были свои секреты. Тойя горько улыбнулся. Отрывает руку от чужой шеи, но только чтоб зажечь в ней огонь. Синие пламя танцует в ладони, заставляя Шото отчего–то чувствовать дежавю. Кремация. Теперь название причуды старшего звучит иронично. Обожжет ли он вначале вторую часть его лица ради симметрии? Их матери, наверное, будет грустно смотреть на его труп. — Я люблю тебя, черт возьми. Он был прав. Тойа любил его. Пылько, горько, всем сердцем и душой. Это всегда был главный вопрос, что он выберет: любовь или ненависть. — И я люблю тебя. — Шото улыбается. Его глаза наполняются нежной грустью, неким сожалением, что пронзает грудь Тойи. Дышать становится тяжело. Даже на пике отчаяния, в миге от смерти, он был чудовищно красив, словно некое божество. Он внимательно следит за мальчишкой, желая запечатлеть его образ на подкорке сознания: пряди волос, нитью красного и белого рассыпанного по лицу, так отличаясь от него самого; глаза, заключавшие в себя все отчаяние мира и вместе с тем наполненные любовью; его худощавое телосложение, бледная, словно снег, кожа. — И я же причиню тебе самую большую боль. И в этот момент в голову Тойя приходит неожиданная, но четкая мысль. Шото знал. Его младший брат мог бы за это время сбежать из страны, спрятаться, исчезнуть со всех радаров, и пусть рано или поздно Тойя бы все равно нашел его, но тот даже не попытался. Тот знал, что все так и будет. И все же с ледяным спокойствием вернулся сюда. Пульс под его руками бьется спокойно, несмотря на то, что мальчишке очевидно тяжело дышать под хваткой его ладоней. Он пришел сюда специально. О, жертвенный агнец, пришедший самоличный на свою смерть. До самого конца желающий взять всю боль на себя, и при этом упрямо желающий остаться свободным. Ему даже в голову не пришло попытаться убить самого Тойю. Нет, он предпочел разорвать связь именно так. — Эту партию я выиграл, братец. Тойе следовало знать, что мальчишка с самого детства превосходил его на голову. Всегда папочкин любимчик, что быстро схватывает все на лету. И ему не составило труда научиться причинять боль, используя только слова. Он лишь невинно моргнул. На Даби словно смотрела его семилетняя версия. Мальчик, что он клялся оберегать, теперь лежал под ним, молча призывая его убить его. В его руках всегда играло пламя, но впервые по ним прошелся озноб, словно ото льда. Он оцепенел — короткое мгновение, растянувшееся в вечность. Его рука тянется к нему. Шото хочется дернуться, все в нем предостерегает от удара, но вместо этого теплая рука старшего — горячая, всегда горячая, напоминающая живое пламя, — касается его щеки так нежно, что боль взрывается внутри хуже пощечины. И против воли он льнет к этой ласке — изголодавшийся, потерянный. — Словно боги создали тебя, чтоб погубить меня… Тойа тихо шепчет себе под нос, словно озвучивая непрошенные мысли. И— лучше бы он ударил его вместо этого. Даби наклоняется интимно ниже, их носы потираются друг о друга в нежном жесте, заставляя Шото задыхаться от этой внезапной близости. Его пульс подскакивает, в то время как лицо старшего украсила злая улыбка. Предчувствие нехорошего закружило в груди, но было слишком поздно. Их губы слегка соприкасаются, когда раздается тихий шепот: — Ты прав. — Тойа горько улыбается. Его голос тих, но для Шото он громыхает, словно колокольный звон, предвещающий неизбежное. — Я проиграл. Есть тревожное мгновение, когда время растягивается в бесконечную петлю, лишь пульс гулко стучит в ушах. Шото ошеломленно моргает, смотря на Тойю. Тот смотрит на него так ласково, так нежно, словно взглядом касаясь его лица, нежно поглаживая, после чего его лицо превращается в бездушную, холодную маску. Он молча встает с пола, его рука до последнего скользит по его лицу, дольше положенного, словно— словно— отпуская Шото, а следом, даже не обернувшись, выходит из дома. Хлопает дверь. Шото продолжает лежать на полу, пока раздражающее тиканье часов заполняет комнату, напоминая, что время не остановилось, мир не перестал продолжать движение. Он– что? Он ушел? Так просто оставил его? Шото шел сюда с четким осознанием, что это его последние мгновения жизни. Только так можно разорвать их связь — смертью второго. И вопреки всем его ожидания — он получил свободу. Свободу, которая ощущалась хуже, чем клетка.

***

Воссоединение семьи Тодороки трогательное. Его мать плачет. Иронично, она думала, что потеряла обоих сыновей, в то время как они оба были живы. Нацуми и Фуюми также обняли его. Шото всем телом ощущал их дрожь и горячие слезы на его футболке. Даже их неприступный отец положил руку на его плечо в качестве поддержки, отворачиваясь. Весь мир узнал, что Шото Тодороки жив. Он не стал никому рассказывать его подробную историю: никаких интервью, фильмов, книг. Он был жив, в то время как его старший брат вновь затерялся среди многочисленных лиц Японии, стирая свое существование, обращая его в ничто. «Я не знаю, где он сейчас», — было все, что он ответил на вопросы. Но у мира нет времени, чтоб остановиться, дать время Шото, чтоб восстановиться и хоть немного осознать происходящее. Вместо этого события сменяют одну за другим с частотой, которую Шото — потерянная тень на стене — не успевает уловить. Ощущение, что без причуды он больше обуза, чем помощник, всегда маячит на краю сознания. Медленно, но неуклонно, война между героями и злодеями заканчивается. Это должно было произойти рано или поздно, как и каждая ночь, что сменяет утро, но все же это застало его врасплох, удивляя. Стоя перед могилами друзей, он молча смотрит на каменные плиты, словно потерянная кукла, неловко стоящая в потоке людей, вечно спешащих по своим делам. Он разворачивается, и на какой-то момент останавливается, оглядывая мрачные плиты, далекий безжизненный пейзаж, высокие деревья с яркой листвой. Ощущение, что он живет взаймы, и его линия судьбы должна была прекратится еще тогда, маячит на периферии сознания, сдавливая грудь чувством беспричинной вины. Никто из тех, кто лежал перед ним не был хуже него, так почему именно он жив? Куда ему идти? Ничто уже не ощущалось достаточно родным. Ничто не ощущается домом. Для всех он — уже вырванный кусок воспоминаний. Мило, что он жив, и все же они уже научились жить без него. Что ж, решает он, пусть так будет и дальше.

***

Надолго он не остается. Мрачная атмосфера Праги удивительно легко сочетается с его состоянием. Возможно, какой-нибудь психолог бы не рекомендовал его дождливую атмосферу, но, во-первых, тогда Шото подумал, что он не был в Праге — здесь не настолько дождливо. Во-вторых, ну, его не ебет. Его держали в подвале год, понимаете? Тот факт, что он в целом на улице уже ощущается приятно. Он прогуливается как послушный мальчик, наблюдая за готическими зданиями домов, не желая оставаться в доме ни единой лишней минуты. В католической церкви приятно пахнет ладаном и книгами, пока звучит паства священника. Но несмотря на всю прелесть, он не молится. Ему нечем каятся, он чист перед Богом. Запахнув полы пальто и взяв из местного Старбакса кофе, словно симпатичный мальчик из пинтереста (это было непреднамеренно, но все еще забавно), он гуляет по паркам, наблюдает за жизнью людей, пытается вернуть свою прежнюю боевую форму. Тот факт, что его причуда исчезла, заставляет его лишь с двойным усилием вернуться к тренировкам. Преследующее ощущение беспомощного котенка против целого мира, словно зуд на коже, от которого он пытается отделаться. Иными словами, пытается максимально отвлечься. Но, как он и знал уже прежде, как бы далеко он не бежал, от себя он убежать не может. На улицах Праги он видит чьи-то темные волосы. Знакомые вихри, небрежная походка, высокий рост и синие глаза. До того, как он осознает, его шаг уже переходит на бег. Если он и ловит себя на том, что бежит за человеком, от которого так старательно бежал, — то старается много не думать об этом. Мысль, что он здесь делает и как он его нашел — отчего-то не приходит в его голову. «Не упустить. Только не упустить». Это все, о чем он думает, желая поймать ускользающую от его взгляда фигуру. Как глупо, ругает он сам себя, но не может остановиться, поспешно нагоняя мужчину в пальто. Его рука с силой дергает человека за плечо, заставляя того обернуться. — Co je to? Potřebujete něco? [(чешс.) — Что такое? Вам что-то нужно?] Звучит на иностранном языке, и ему приходится сглатывать отчаянный комок в горле. Не Тойа. Конечно же, это не Тойа. Незнакомый мужчина, со знакомыми вихрями темных волос, но с совершенно чужим лицом вытаскивает наушник из уха, смотря на него недовольно. — Oh, I'm sorry, I confused you with someone. [(англ.) — Ох, прошу прощения, я перепутал вас кое с кем.] Он лепечет, бормоча себе почти под нос и разворачивается, желая убежать. Голубые глаза словно преследуют его, даже если разумом Шото понимает, что тот на противоположном краю земного шара. Прага, Берлин, Осло, Нью-Йорк, Чикаго, Аргентина. Он бежал и бежал, пытаясь забыться, пытаясь хоть немного не думать. Но сейчас он устал. Его шаги замедляются, пока он не остановится у безжизненной скамейки где-то в районе парка. В тишине улицы раздается лишь отчаянный, уставший вздох.

***

Люди никогда не умирают, потому что хотят умереть. Но иногда боль и отчаяние настолько переполняют, что смерть кажется сладким освобождением. Его рука сжимает лезвие до побелевших костяшек, до алой полосы на ладони, что стекает вниз. Он не дрогнул перед лицом смертельной опасности, но сейчас он чувствует себя трусом, маленьким, испуганным мальчиком, что сбегает. «Ну и черт с ним», — он думает зло. Его разум — гнездо, где пчелы — это каждая темная мысль, пытающаяся прокричать как можно громче, капая на и так расшатанные нервы. Короткий надрез, сквозь который всплывает алые бусины, завораживает его, словно прекрасная картина. Он смотрит на нее и отчего-то ему становится чуть легче. Это спонтанное решение, желание ощутить контроль хоть над чем-то в его перевернутой с ног на голову жизни. Надрез становится длиннее. Сжимая дрожащую ладонь второй рукой, он прижимает лезвие к запястью. Смешно, что руки не дрожали, когда он угрожал прикончить себя в доме его брата: уверенный, спокойный и знающий, что готов погибнуть ради свободы. А сейчас же он дрожит, как загнанная в угол псина. Малодушная злость вспыхивает в груди, впрочем это и то лучше, чем мертвая апатия, что преследовала его на протяжении месяцев. Он взмахивает рукой, с силой опуская ту к руке, планируя отрезать насквозь — глубокий порез, от которого уже не избавишься. Шрам на всю жизнь. Напоминание и в то же время его малодушный протест. Лезвие бритвы блестит в свете дешевого отеля: бетонные стены, паршивое освещение, маленькие окна и минимум мебели. Он опускает руку, проводя резким взмахом по коже. Он чувствует долгожданную боль, прошивающую его нервные окончания, а следом удивленно моргает. Вместо ожидаемой крови лишь легкий розовый рубец на коже. Не сразу он замечает лед, окутывающий сталь, словно ножны. Холодный и родной. — Что.? В его руках загораются почти позабытые лед и пламя. Он берет ближайший билет до Японии.

***

Жизнь была дерьмом. Полнейшая каша из навоза и грязи, которую Даби всю жизнь отчаянно греб всю жизнь, желая высвободиться из помойки, куда его скинули. Не самое лицеприятное сравнение, поверьте, он знает. Но именно так он жил. Греб против течения, пытаясь дотянуться до своего золотого билета. В какой-то момент он настолько привык к этому, что прошлая жизнь казалась ничем иным, словно сон. Что-то, оставшееся у Тойи Тодороки, но никогда не принадлежавшее Даби. Честно говоря, в какой-то момент он даже начал забывать Шото. Из памяти медленно стирались его голос, его аура, его гетерохромные глаза, всегда смотрящие на него так, словно мальчик знал больше, чем говорил. Но стоило им вновь пересечься, стоило его глазам поймать такой чужой-родной взгляд. В глубине души он надеялся, лелеял мечту — и когда в гетерохромных глазах отразилось узнавание — широкая улыбка отразилась на его лице. Он смеялся, словно безумец по приходу домой, даже не зная, что его так взволновало. Стоило этой жажде вспыхнуть вновь, желание большего было неумолимо. Он думал, что смог сбежать от этих глупых чувств, только чтоб обнаружить себя в том же месте. — И куда меня это привело? Тойа зло усмехается, присаживаясь у кровати, где они провели первую и единственную ночь. Он приходит порой в этот дом, словно нечто внутри зовет его. От дома оставались обломки, он не мог обитать здесь дальше, когда его местоположение так грубо рассекретили, но и окончательно уничтожать этот дом у него рука не поднялась. Его руки лениво касаются простыни, словно желая впитать остаточные воспоминания, медленно проводят ладонью по его ткани. Глупый мальчишка. Шото раздражал его до побеления костяшек и желания поджечь что-нибудь, и в то же время не было на свете иного человека, кого бы он так лелеял и берег. Словно мечта. Наваждение. Оазис, мерещащийся в пустыне. С того самого злополучного момента их расставания дни сменяются один за другим с невыносимо медленной скоростью, повторяясь в своей серости. И даже месть больше не ощущается такой сладкой. Тойа думал, что время залечит раны, унесет, как было прежде, но видимо небеса не умилостивили его еще одним шансом. Перед мысленным взглядом опять он, лежащий на земле, смотрящий на него нежно-нежно, словно рукой поглаживает его пряди, а не соглашается умереть с его рук. Черт возьми. Как этот глупый мальчишка вообще подумал, что Тойа сможет сам, своими руками убить его? Он не верил в богов, но Шото– черт, он действительно думает, что Боги создал мальчишку, чтоб погубить его. Он горько улыбается от этой мысли, взъерошив свои волосы. Прошло много времени, когда он видел Шото в последний раз. Он запрещал себе искать его, пытаться встретиться с ним, искать о нем информацию. Пообещал стереть Шото Тодороки из своих мыслей, но ядовитая надежда тлела в его груди, отравляя своим существованием. Он даже не знал, на что именно надеялся. Что Шото просто придет, и– что? Они радостно отправятся вместе в закат счастливой концовки? Как глупо. Возможно, ему действительно стоит просто сжечь этот дом. Привычный синий огонь мерцает в его руке. На пустынной улице ночь, никто и не заметит, если очередное здание исчезнет. Встав с кровати, он оборачивается к ней, молча буравя мрачным взглядом. Это импульсивное решение, как и многие в его жизни, и именно поэтому он решается. Видимо, ему предначертано быть таким: злым, импульсивным, разрушающим все на своем пути и не оставляющий за собой ничего, кроме руин и пепла. Привычным жестом его рука образует огонь, что льнет к дереву, жадно желая поглотить все, до чего дотянется. Но вместо гари и дыма, его встречает талая вода. Лед, растаявший от его огня. Он моргает, желая смахнуть мерещиеся чудо, но в то же время малодушно надеясь, отчаянно лелея мысль, что это правда. Что он вернулся к нему. Сам. Резко обернувшись, Тойа видит в проходе мальчишку. Хотя, нет, уже взрослого парня. Шото слегка улыбается. Повзрослевший — его черты лица стали острее, а сам он вытянулся. Даби был уверен, что младший не может стать еще красивее, но вот он, стоит перед ним, словно Адонис. Те же красивые глаза, разноцветные пряди, небрежность движений, уверенность и сила во взгляде. Девчонки наверняка вешаются на него стадом — думает он периферийно. О чем он вообще думает? Мыслей так много, они хаотично скачут, и Тойа все не может, все не понимает, не может осознать. И его младший братец, словно видя его смятение, слегка смущенно улыбается, говоря: — Привет. В какой момент он подошел к нему — Тойа не может сказать. Ноги сами понесли, словно все его естество привычно стремится к Шото. Подсолнух, тянущийся к солнцу. Его руки крепко сжимают чужое теплое тело, прижимая к себе. Никогда. Ни за что больше не отпустит. Он слышит удивленный вздох Шото, прежде чем теплые руки обнимают его в ответ. — Ты вернулся. Он больше чувствует, чем видит чужой неловкий кивок. — Да. Я дома.