Предел

Проснувшись, я ещё раз оглядела себя: нет, не приснилось. Завтракали в больнице в небольшой столовой. Я увидела ещё 7 детей, самые маленькие лежали вместе с мамами. Глядя на счастливые лица карапузов, мне вспомнилась моя мама. «Как она там? Переживает и, наверно, названивает в приёмное отделение. Ещё бы: лечь в больницу после попытки удушения — это не то же самое, что отравиться несвежим тортиком. Надо будет позвонить ей самой, успокоить». Разумеется, мама сейчас заботилась о младшем брате, которому шёл всего второй год, иначе уже давно бы затеребила весь больничный персонал. Впрочем, она могла сделать это по телефону. После завтрака меня позвали в ординаторскую поговорить с лечащим врачом. Я открыла дверь и увидела ещё одного доктора. «Возможно, главный». — Доброе утро, — сказала я, проходя. — Здравствуй, Лена, садись, — мужчина среднего роста с коротко стрижеными русыми волосами и обычной внешностью указал мне на диван. — Меня зовут Михаил Сергеевич, я — твой лечащий врач. — Ну, а я — Георгий Степанович, и здесь за главного, — подмигнул мне другой мужчина, пониже и покоренастее. Я села на диван под внимательными взглядами двух медиков. Один имел славянскую внешность, в другом было что-то от южанина. Они выглядели бы совершенно обычно, если бы не белые халаты и очень умные глаза. Я предпочитала не смотреть людям в глаза по-долгу. Чужие взгляды обычно сбивали меня с мысли и заставляли чувствовать себя неуверенно. А всякое настроение, эмоции, некоторые мотивы я прекрасно ощущала, не глядя на человека. Сейчас, помимо доброжелательности, от врачей исходила тревога, нерешительность и сомнение. — Ну что, Лена, как самочувствие? — начал разговор главный. Он сидел в старом кресле, чуть наискось от меня. Понятно, решили зайти издалека. Так, пора переходить к решительным действиям. А то мы так и будем ходить вокруг да около, а мне нужна информация. — Я видела, что у меня на шее, — призналась я, и оба мужчины вздохнули с облегчением. — Хорошо, как раз надо осмотреть рану, — Михаил Сергеевич отошёл от коллеги и пересел ко мне на диван. Я уже сама частично сняла повязку, лечащий врач распутал остальное и некоторое время осматривал рубец. — Горло не болит? — спросил. — Голова не кружится? — Нет… — ответила я и, кажется, ответила что-то не то, потому что сомнение усилилось. — Что, совсем? — удивился главный доктор. — То есть немного болит, но я думала, что простудилась, — соврала я, выкручиваясь. — А оно должно болеть? — Да, — ответил мой лечащий врач. — И обморок, и гипоксия, и боль в горле. Но со временем это пройдёт. Состояние рубца удовлетворительное. Я задумалась. Интересное получалось кино. Однако, мою задумчивость поняли по-своему. — Говори по-простому, Миша, тут же ребёнок, — мягко попенял подчинённому Георгий Степанович. — Что она в твоей гипоксии понимает? «Точно, мне же одиннадцать! Но стоп. Если меня считают ребёнком, то и рассказывать тогда ничего не будут? Ну уж нет!» — Дядя доктор! — я умоляюще взглянула сначала на одного мужчину, потом на другого. — Расскажете же мне, что случилось? Они и так собирались это сделать, иначе, зачем вызывали к себе в ординаторскую? Проверить борозду можно было и в палате. Пару мгновений мужчины медлили, чему я удивилась. «Но ты же врач!» — захотелось крикнуть мне. — «Ты на многое насмотрелся за свою практику, отчего сомневаешься? Ты не раз сообщал людям плохие новости, почему медлишь?» — Тебя пытался убить дядя Игорь, — прямо ответил мой лечащий врач, за что получил укоризненный взгляд от своего начальника и недоумевающий от меня. Дядя Игорь всегда был добр ко мне, во всяком случае, в моей прошлой жизни. Но, если это параллельный мир, то мало ли, какие в нём появились отличия. Думаю, мне повезло, что осталась жива. — Тебе повезло, — словно читая мои мысли, сказал Георгий Степанович. — Сначала он почему-то перестал тебя душить, потом ты ещё и сумела убежать и позвать на помощь. Ты — молодец. Порывшись в столе, коренастый мужчина достал конфету и протянул мне «красную шапочку». Я некоторое время разглядывала обёртку — такие делали в СССР. Развернула и откусила — конфета оказалась вкусной. Врач тем временем взял стул своего коллеги и сел к нам поближе. — У твоего дяди просто произошли изменения в голове, — главный врач дотронулся до своего лба рукой, — и он стал другим. — А что с ним теперь? — поинтересовалась я. — Он умер. — Сказал Михаил Сергеевич. — Когда пытался тебя догнать, он упал на… — и тут более молодой сотрудник поймал предостерегающий взгляд своего коллеги, — неудачно. И поэтому умер. Так бывает. Но это — хорошая, быстрая смерть. «Упал — и сразу насмерть? Да-да, верю, особенно учитывая, что психи живучи… Ну да ладно, хотя бы в чём-то разобрались». Я доела конфету. — Мне нужно позвонить родителям, — сказала я. — Они волнуются. После этой моей фразы лица врачей, как и вся атмосфера в ординаторской, резко изменились. Первым усилилось недоумение, а затем буквально волной меня окатила жалость. Та самая искренняя жалость, которая синоним сострадания, а не насмешки. Обычно это чувство испытывала я, когда приходила на работу к тёте. В прошлой жизни она ушла из больницы и работала в детском приюте. Но не думала, что кто-то будет жалеть МЕНЯ. — Что случилось с моими родителями? — громко спросила я. — Расскажите! Мужчины молчали. Они явно не были готовы к такому повороту событий. — Ты совсем ничего не помнишь? — уточнил главный врач. — Я не помню, — призналась я. Мужчины, переглядываясь, вели безмолвный диалог. Не ругались, воздух не сгущался, и искры не летели. Они, казалось, просто не могли решиться рассказать мне всё как есть. «Ах да, — мысленно хлопнула себя по лбу, — меня же считают ребёнком». — Пожалуйста, расскажите мне всё как есть, — взмолилась я, а мои руки сами собой сложились в характерный жест. — Вы хоть помощь мне сможете оказать, в случае чего! А если это сделают другие доброхоты… Но договорить мне не дали. Михаил Сергеевич подошёл и крепко схватил меня за плечи. — Они мертвы, — сказал он, глядя мне в глаза. — Все. И отец, и мать, и бабушка, и брат. Автокатастрофа. Шок. — Миша-миша, что же ты такой прямолинейный, — тихо проговорил Георгий Степанович. — Не ругайте его, он хороший, — со слезами на глазах попросила я, прежде чем упасть в обморок. Очнулась снова в палате. Но на этот раз не стала вставать, а, накрывшись одеялом, ревела в подушку. Себя было жалко. Но через какое-то время слёзы закончились, и я успокоилась. Если честно, то в моей душе совершенно не жила никакая трагедия. Потому что у меня, лично у меня, никто не умирал. Это у местной Вилены погибла вся семья, мои же родные остались в параллельном мире. И в той реальности они вырастили в любви и заботе вполне здоровую, цельную и уже сформировавшуюся личность. Меня. Поэтому, какие-то серьезные потрясения моей психике не грозили. Но они точно грозили местной 11-и летней Лене, и я понимала опасения докторов. Видимо, мне придётся какое-то время играть не просто ребёнка, а ребёнка, переживающего драму. «Во всяком случае, пока я не разберусь, как так вышло и не найду способа вернуться в свою реальность». Кстати об опасениях врачей. Меня же всё-таки закинуло в чужой мир? Закинуло. Пусть и не смерть близких, но тоже неприятная штука. И она тоже могла привести к каким-то последствиям для психики. Поэтому врачей я слушала. Кто ещё мог мне рассказать о таких вещах, если не специалисты? Тем более и Михаил Сергеевич, и Георгий Степанович показались мне вполне хорошими людьми. За время, проведённое в больнице, они, а также другие сотрудники, не раз заходили ко мне. Справлялись о самочувствии, кормили сладостями, давали советы. Главной их рекомендацией была максимально возможная стабильность окружающего жизненного пространства. Мне советовали жить, где жила, учиться в той же школе и с тем же классом, общаться с теми же друзьями, читать книги, смотреть мультфильмы, гулять на улице и т.д. Постоянные рутинные действия должны были помочь мне справиться с трагедией и жить дальше. Мне рассказали про моё дальнейшее самочувствие, описали возможные реакции, в том числе негативные. Проще говоря, предупредили, что я буду регулярно срываться, и это нормально. Частота и интенсивность истерик зависела от стабильности окружающей обстановки. Виды срывов тоже могли быть разными: от громкого крика с бросанием предметов до неподвижного лежания на кровати и взгляда в одну точку. На восстановление мне отвели год. Также была диагностирована амнезия, ведь я же не помнила всех тех событий, про которые мне рассказали. А ещё мне подарили календарик с котёнком. Милый пушистик смотрел на меня наивными глазами и поднимал навстречу лапку. А с обратной стороны стоял год. 1991й. «Ой, Боже ты мой!!! 91й, мать его, год! Да что б его… Да за ногу… Да три раза… Еще даже СССР не развалился… А будет инфляция и хаос, и страх, и голод… (далее нецензурно)». Я помнила это время, и я не хотела проживать его снова. Вопрос безопасности встал особенно остро, и именно знание о предстоящих событиях напугало меня до чертиков. Я не имела работы и денег, не смогла бы купить еды и оплачивать коммуналку, не справилась бы с грабителями и прочими любителями халявы, которые разведутся в скором времени. Я не выжила бы одна в предстоящем хаосе, поэтому, осознав это, расплакалась по-настоящему. Вскоре прибежала медсестра, обняла меня и стала утешать. А я узнала тётю Машу — двоюродную сестру моей матери. «Пора ломать комедию, раз уж сама судьба даёт мне шанс» — мысленно решила я. — Мама, мамочка, где же ты?! — в тот момент я даже не играла. — Всё хорошо, Леночка, — успокаивала меня женщина. — Тетя Маша, как же так? Как же я теперь однааааа! — завыла я на проникновенной ноте. Я не стала сразу просить оформить надо мной опеку. Родственница для такого шага должна созреть. Небольшой истерики также было достаточно, чтобы меня сочли «горюющей по погибшим родственникам». Персонал, несомненно, уже знал, кем медсестра мне приходилась. Значит, промывание мозгов на тему «позаботься о сиротинушке» можно было считать успешно начатым, причем, не мной. Так прошла положенная по стандарту неделя в больнице. Я периодически плакала для поддержания образа и прочитала пару книг (не столько для образа, сколько ради собственного удовольствия, но образу это тоже пошло на пользу). Коллективными усилиями мы уговорили моих родственников на оформление опеки. Немалую роль в этом сыграла помощь ещё живого государства. Оно предоставило финансовую и материальную поддержку семье моих дяди и тёти. В частности, были выданы талоны на школьную форму для каждого ребенка, и семья регулярно получала молочные, мясные и кондитерские продуктовые наборы.