Предел

Когда-то давно один мудрец сказал: «По тому, насколько красиво пишет человек, можно узнать, как хорошо он владеет мечом». Не знаю, я умением обращаться с холодным оружием никогда не отличалась. Но, мне кажется, что смысл этой фразы вот какой: по почерку можно определить душевное состояние человека, а именно, насколько он владеет собой. Мой почерк никогда не был красивым. Буквы походили на буквы — и на этом всё. Но, с момента появления в этом мире, моя, с позволения сказать, каллиграфия, становилась всё хуже и хуже. Когда в прошлой жизни я вышла из-под наркоза после перенесенной операции, я тоже писала отвратительно. И думала, что хуже быть не может. Я ошибалась. Всегда есть куда хуже.  — Ник, типа того, привет!  —  бодро сказала я нашему старосте.  — Угу, чего тебе?  —  парень сидел на диване в общей гостиной и выглядел угрюмо. «Ничего, сейчас я исправлю тебе настроение!»  — Ты можешь сделать это читаемым? Я показала Нику переписанный «Кодекс ученика Хогвартса». И чего он так удивился? Подумаешь, вместо слов на пергаменте электрокардиограмма.  — Это что, вообще, такое?  — ошарашено прошептал он.  — Сочинение для профессора Снейпа, —  пояснила я.  — Ха-ха-ха! Я же сказала, что исправлю настроение. Юноша смеялся какое-то время, а я терпеливо ждала. Через пару минут волшебник всё же смог ответить.  — Заклятие есть, но, я боюсь, что в этом случае даже оно будет бессильно.  — И всё же? Маг махнул палочкой, и, действительно, стало лучше… Вместо ломаных линий на пергаменте появились буквы. Но вот содержание текста получилось слегка, хм, нецензурным. Или не слегка.  — Му-ха-ха-ха! — Заливался в истерике Ник. — День выдался поганым, но ты вернула мне настроение! Только, ты знаешь, давай попробуй лучше сама. В итоге, спустя 8 часов мучений и  накопившегося крайнего раздражения староста смог переделать моё сочинение в более или менее читаемый вид. «Больше на отработки в виде сочинений нарываться не буду» — пообещала себе мысленно. Пришло время урока полётов, на котором я потерпела очередное крушение надежд. Всё оказалось просто — мне не хватило магии для того, чтобы поднять метлу. Она не то, чтобы не поднялась, она даже прутиком не шелохнула в ответ на мои призывы. После такого провала на уроки полётов мне разрешили больше не приходить.  — Вам нечего делать здесь, мисс Мэйлин, — с сожалением сказала мадам Трюк. «Забей» — посоветовал внутренний голос. На самом деле, ученику, который всегда был, пусть не отличником, но твёрдым хорошистом, тяжело вдруг оказаться среди отстающих. Во-первых, он страдал от этого сам, во-вторых, к нему с пренебрежением относились одноклассники. Это в старших классах понимали, что быстро считать сдачу в магазине важнее, чем уметь вычислять логарифмы. Первогодки же, ещё доверяли родительско-педагогическому авторитету, и, если ты оказывался «не очень» в глазах старшего поколения, то ты был «не очень» и в глазах детей. Конечно, становление собственного мышления у юных пуффендуйцев уже началось, но состояло, в основном, из колдографий с Виктором Краммом и прочей околоквиддичной чепухи. (У кого больше фоток  —  тот круче). «Эх, беда! А у тебя автограф Фриды Люнгстадт* дома остался!» — съязвил внутренний голос. (*Имеется ввиду одна из вокалисток группы АВВА) «Он всё равно бы не помог, АВВА сейчас не популярна» — расстроено ответила я. Дни проходили один за другим, незаметно пролетел сентябрь, а за ним и октябрь. Больничное крыло становилась местом моего ночлега ещё пару-тройку раз по причине все тех же неконтролируемых всплесков и разницы резервов. Но в целом, я считала, что буду появляться там чаще. Ситуацию объяснила Тонкс. С её слов, от случайного урона меня защищала магия факультета. Укутывала, словно одеялом, и это одеяло гасило до15и  единиц непроизвольно наносимого удара. Таким образом, маги, чей резерв равнялся 15 или меньше, не могли ненароком причинить мне вред. (Правда, таких по всему Хогу насчитывался едва ли десяток). Целенаправленного урона я избегала сама. Немногочисленных ночёвок в мед крыле (когда меня в обмороке с текущей из носа кровью приносили туда одноклассники) мне хватило. Чтобы начать бояться за собственную жизнь и здоровье. Так что я проводила свободное время либо в общей гостиной, где были все свои, либо в библиотеке, где было мало людей. Причём последнее место оказалось более безопасным. Я себя не узнавала. Прежде громкая, активная, общительная девушка стала вести себя тише мышки. Более того, новая я не хотела ничего в сложившейся ситуации менять. Она (не могу называть её  —  собой) мечтала лишь о покое и, порой, долго сидела, глядя в одну точку, и не замечала ничего вокруг. Никогда в прежней жизни меня бы не удовлетворила такая позиция  —  я бы не смогла вести себя тихо и безразлично. Настоящая я радовалась бы магии и новым возможностям (пусть и таким незначительным), следила бы за событиями этого мира, заводила новых друзей. Временами грустила бы по родным, по прежней жизни в прежнем мире. Но ничего из этого я не делала и не хотела делать. Все действия совершались мной исключительно по привычке. Я выматывалась, обнуляя внутреннюю магию и нагружая пределом свой резерв. После чего пару часов чувствовала себя либо отвратительно, либо никак. А с таким настроением друзей не заводят. Потому единственное, что мне при таком раскладе оставалось делать  —  это прочитывать очередную библиотечную книгу. Так я и сидела в закутке из стеллажей  —  самом нелюдимом и, одновременно, относительно удобном месте. Как-то раз на Хэллоуин в Хоге произошло событие  —  в замок пробрался тролль. Помню, меня тогда удивило поведение слизеринцев: они сбились в группу возле своего стола и о чём-то совещались, когда все уходили. Ну да: «Тролль в подземелье!  —  Уходите в спальни!»  —  А спальни Слизерина как раз в подземельях. Пришлось поставить очередную галочку в графу «попустительство». Однажды хмурым ноябрьским утром я занималась в библиотеке изучением английского языка, поэтому сняла перстень-артефакт. Внезапно вспыхнула ностальгия по родной речи, страшно захотелось услышать что-то по-русски. Такое, чтобы пробрало мою унылую душу и встряхнуло её как следует, а то  тоска уже надоела! Вспомнилась песня «Что такое осень» группы ДДТ. И я её спела. Что такое осень  —  это небо, Плачущее небо под ногами. В лужах разлетаются птицы с облаками. Осень, я давно с тобою не был. Осень, в небе жгут корабли. Осень, мне бы прочь от земли. Там, где в море тонет печаль, Осень  —  темная даль. Что такое осень  —  это камни, Верность над чернеющей Невою. Осень вновь напомнила душе о самом главном, Осень, я опять лишен покоя. Припев Что такое осень  —  это ветер Вновь играет рваными цепями. Осень, доползем ли, долетим ли до ответа Что же будет с Родиной и с нами? Осень, доползем ли, долетим ли до рассвета, Осень, что же будет завтра с нами? Тает стаей город во мгле, Осень, что я знал о тебе? Сколько будет рваться листва, Осень вечно права. «Неплохо получилось» — похвалил внутренний голос. «О, вернулся!» — обрадовалась я. «Так и ты снова в адекватном состоянии, — ответил он. — Если тебя нет, то и меня тоже нет». Я вспомнила, что в этой реальности песня ещё не вышла, и испугалась. Потом успокоилась, сообразив, что её все равно никто не слышал, а если и слышал, то не перевёл. Кстати, надо вернуть кольцо обратно на палец. — Мисс Мэйлин, для пения в школе существует Хор, — услышала я спокойный голос, заставивший вздрогнуть и обернуться.  —  Подойдите к профессору Флитвику. Если поторопитесь, то  успеете к началу репетиции. «Вот как? Неожиданно» — подумала я.  — Спасибо, профессор.