Из незабытого

      Каждый раз, возвращаясь домой, в древнюю обитель воспоминаний, ступая ногой на родную землю, я начинаю считать шаги. Сколько прошла по площади? Сколько прошла по бывшему парку, давным-давно казавшимся мне непроходимой чащей, чьи корявые корни вздымали на себе плотно сбитые плиты тёмных и широких аллей. Поговаривали, что мой дед, будучи юным умелым парнем, приложил руки к посадке тех исполинов.       Считаю шаги, жарясь под полуденным светилом, бредя вдоль раскаленной пыльной дороги. Поворот. Здесь, в начале тихой неприметной улочки еще остались высокие тополя, дарящие путникам спасительную тень и прохладу. Отчет в уме продолжался, улочка шла под уклон, подобно юркой горной речке. Глаза ловят блестящую новенькую крышу ржавого цвета. В густых лапах крендаля мелькает белый кирпич и крошечные окошки. Три ока старца следят за мной сквозь сирень, пока я поднимаюсь по небольшой насыпи, пока тяну руку к калитке и осторожно дергаю её на себя. Раньше, когда дом был не столь стар, ворота были железными и терпели любое баловство. Тогда им всё было не почем. Даже тогда, когда малолетняя девчонка, каким-то чудом сорвала тяжеленную створку с петель и грохнула её оземь. Девчонка выросла, а железо сменилось на хрупкий новенький пластик. Красное сменилось зеленым. Неизменными остались лишь номерок «11», да настороженный взгляд трёхглазого старца.       Калитка тихо закрылась, пуская меня в тёплый двор, утоптанный десятком ног. Он повидал многое: людей, собак, кошек даже птиц. Много горя, много радости, тайн и разоблачений. Шагая по неровному асфальту, веду кончиками пальцев по белому кирпичу и не замечаю, что не веду счет. На коже остаются меловые разводы — никакие дожди и снега не смогут до конца стереть начертанные мной разметки для игр, мои рисунки, рисунки моего ребенка. Ступаю на истоптанный деревянный порог, всегда чистый, застеленным старым ковриком, поднимаю глаза к птичьему гнезду прямо над входной дверью с одной лишь мыслью: «В этот раз точно вернётся» и захожу в сени. За белым тюлем, что так любил воровать детские серьги, через узкий тёмный коридор, заставляющий гостей гневно топать ногами и чертыхаться себе под нос, попадаю в большую комнату — пристройку. Она появилась, когда я еще жила неподалёку от старца и могла прибегать поглазеть на чудо строительства. Мне нравилось. Даже несмотря на то, что бегала я не очень и иногда являлась с разодранными коленками, чем отвлекала строителей от их важных дел слезами и пыльными ссадинами.       Пристройка — вотчина застолий. Она, как молодая, полная жизни хозяйка собирала в себе всех родных, близких, друзей, порой и друзей друзей! Она любила танцы, тосты, гладиолусы, торты с ежевикой, не чуралась варки томата…       Теперь, в ней меня встречал дедушка. — Здравствуй, ласточка, — слышу я, улыбаясь. — А бабушка пошла в магазин, — отвечает он на мой немой вопрос. — Сметану забыла! — добавляет он, делая тише телевизор.       Одежда на крючок. Две ступеньки наверх — и вот меня встречает сердце старца — печь. Маленькая, словно птичка, но крепкая, словно прутья её клетки. Печь, что долгие годы дарила тепло и покой телу и мыслям. Её мерный гул вводил в сонный разморенный транс, убаюкивал меня, сидящую в любимом уголку за низкой и широкой белой дверью, заставляя чуть-ли не плавиться от жара, исходящего из-под потрескавшейся штукатурки. Яркие огоньки плясали за железной заслонкой, отражаясь в моих остекленелых глазах.       «Волшебство.»              Задержав дыхание перед картиной из прошлого, я прошмыгнула в ванную — мыть руки.       — С мылом! — вторю я дедушкиному голосу, раздающемуся из пристройки. Прохожу мимо печи еще раз, касаясь дверного проёма пальцами. Кряжистые косяки и перекладины заставляют пригнуть голову.       Я в старой части дома. Части, где всегда был приглушенный желтый свет, долгий сон, сказки по радио и молитвы. Здесь росли, играли, учились, вязали, штопали, шили на красивой ножной машинке, иногда кололи пальцы и резались о забытые лезвия. Здесь перемывали блестящие сервизы, смотрели черно-белые фото, показывали прогноз погоды на фоне ковра и плели паутину из жесткой разноцветной пряжи. А потом написали свой первый рассказ.       «Бабушкина комната».       Я улыбаюсь, в тысячный раз прикасаясь к низкому потолку, к кривоватым узким окошкам, разливающим солнечный свет на скрипучий пол и слышу грохот закрывшейся калитки.       Хозяйка дома вернулась.       «Как и я».