Золотая игрушка

      Пусть Рюноскэ и не желал этого, но его тело действительно было подготовлено к встрече с шахзаде. Впрочем… И без того хрупкое, лишних волос оно не имело, а некоторые унизительные процедуры юноша предпочёл выкинуть из головы, чтобы не травмировать себе психику. Он, после окончания «экзекуции», молча смотрел на свое отражение в зеркале. И не узнавал себя. Опять на него смотрело лицо бездушной куклы. Прекрасной, но не становящейся от этого человеком. Хотя его таковым и не считал никто. Он ведь… Просто игрушка.       Серые глаза ничего не выражали, затуманенные от использования подозрительных благовоний, которые воскуривали в комнате во время переодевания (отрешенно брюнет успел подумать, что именно из-за них весь его запал и желание сопротивляться улетучились). Да, Хироцу знал своё дело. Зачем портить столь миловидное лицо и алебастровую кожу физическими наказаниями и увечьями? Ведь можно использовать куда более тонкие способы воздействия на непокорных обитателей гарема. Тем более, хотя об этом Кенджи не рассказывал Рюноскэ, в гареме уже бывали такие прецеденты. Вот только тогда особого интереса к несчастному парню ни один из шахзаде не выразил, и потому он был мучительно наказан, а после окончил свои дни в подземелье, о котором никто не упоминал, кроме как шёпотом, без еды и воды, самой мучительной и долгой из возможных смертей.       Оправив на брюнете складку серебристой ткани, укрывавшей его лицо, одна из служанок восхищенно улыбнулась, не скрывая того, насколько её впечатлил облик наложника:       ― Вы совершенно точно поразите сердце шахзаде, я уверена, Рюноскэ-сан... – блондинка, которую, кажется, звали Хигучи, поправила украшающую волосы юноши диадему и поклонилась легко ему:       ― Думаю, Вы по праву заслужите место фаворита шахзаде Чуи.       Вот только на её слова он не реагировал. Его слегка раздражало то, что она так беспечно щебечет, даже её восхищение раздражало. Вот только, одурманенный, Рюноскэ не мог даже ничем выразить свои негативные эмоции. Лишь прищурился недовольно, но вяло махнул рукой:       ― Веди меня уже к этому… Шахзаде.       На что получил вполне закономерную порцию возмущения поперхнувшейся от такой наглой фразы девушки:       ― Рюноскэ-сан! Как Вы можете так неуважительно отзываться о шахзаде Чуе?! Это же высшая честь и награда для любого наложника или наложницы – посетить его покои… А Вы… Вы… - возмущению девушки не было предела, однако она была вынуждена прервать свою гневную тираду, поскольку в покои вошёл евнух и Хигучи была вынуждена была умолкнуть. И позволить уже этому мужчине, совершенно неприметному, сопроводить по Золотому Пути новую игрушку их обожаемого шахзаде.       Как и полагалось по этикету, Рюноскэ шёл позади евнуха, а завершали процессию двое охранников с саблями наголо. Впрочем, у мужчин были завязаны глаза, ведь им не позволено было смотреть на собственность принца. Что, впрочем, не мешало им чутко реагировать на каждый шорох и шагать так, словно они прекрасно всё видели. Юноша ступал медленно, его голова ещё кружилась, но после покидания комнаты понемногу прояснялась. Всё же вряд ли Чуе захочется видеть возле себя абсолютно аморфного наложника. Ведь все, кто обитал в его гареме, обладали каждый своим, индивидуальным характером, и это даже, в разумных пределах, конечно, поощрялось как смотрителем гарема, так и самим шахзаде.       Остановившись у тяжелых резных дверей, евнух громко, чтобы было слышно, назвал имя наложника и то, что он смиренно пришёл лицезреть шахзаде Чую. И только после этого открыл створки, впуская Рюноскэ внутрь, сам, разумеется, не заходя, но закрывая за его спиной дверь, ведь на этом его работа была окончена.       Замерев на пороге, брюнет не поднимал головы, боясь, что шахзаде увидит сейчас в них уже не наигранную покорность, а гнев и презрение. И так и стоял, пока не раздался уже знакомый ему, с обволакивающей хрипотцой, голос Чуи:       ― Подойди. Или ты думал всю ночь простоять у порога, как пёс? – кажется, собственные слова позабавили рыжеволосого наследника, и он негромко рассмеялся.       А Рюноскэ уже ничего не оставалось, кроме как подойти ближе, шагая медленно, боясь споткнуться и растянуться снова у ног шахзаде. В первый раз того это заинтересовало, а вот второй раз уже может подумать, что над ним нарочно издеваются. И подсовывают какого-то неуклюжего неумеху. Что, впрочем, совершенно не вязалось с тем, как Рюноскэ танцевал на празднике, чем и смог обратить на себя внимание наследника.       Протянув руку к парню, стоящий у кровати рыжий приподнял его лицо за подбородок, с одобрением рассматривая его:       ― Я был прав, забрав тебя к себе. Дазай бы уже испортил такое милое лицо и гладкое тело. Знаю я его вкусы… – шахзаде мотнул головой, словно отгоняя воспоминание, и причём не особо приятное. – Не забивай голову. Рюноскэ, верно? Лучше станцуй мне. Теперь ты будешь делать это только для меня. Брат многое упустил, не любуясь твоим танцем. Ты танцуешь прекраснее, чем девушка. А хочешь вина? Ты весь зажатый и явно боишься. А хорошее вино расслабляет тело и прогоняет страхи… – казалось, шахзаде разговаривает не с наложником, а с другом. Он понимал, что юноша напуган, ведь тот не был первым, кто попал в гарем не по своей воле. И нужно было найти к нему подход, приручить. Чуя не любил слишком лёгких побед, а с этим прекрасным зверьком ещё предстояло найти общий язык.       Рюноскэ неожиданно прямо посмотрел в глаза Чуи, пусть и сквозь вуаль. Но немного пришедший в себя парень уже снова был готов сопротивляться. Дурман из его головы выветрился, вот только... Какой смысл противиться? Они вдвоём, за дверью охрана. Расклад явно не в его пользу.       И потому брюнет, приняв из рук шахзаде бокал, но едва пригубив вина, отвёл взгляд, не успев заметить восхищения, промелькнувшего в глазах ненавистного ему шахзаде. Кивнув, Рюноскэ отошёл на шаг назад, благо места в покоях хватало, и, дождавшись, пока Чуя удобно устроится на кровати, начал свой чарующий танец. Как и в первую их встречу юноша танцевал грациозно, но сейчас он был больше похож на опасного хищника, нежели на нежный, только что распустившийся цветок. Пусть музыки здесь и не было. Её создавало тело. Движения рук и бёдер, непокорный серебристый взгляд из-под вуали, всё это сплеталось в тот узор танца, который мог создавать только исключительно талантливый человек. Если бы, впрочем, об этом сказали самому Рюноскэ, то он бы не смог в это поверить: всегда считаясь хуже других, он не заслуживал похвалу ни от кого. Кроме сестры. И именно мысли о ней, желание снова увидеть Гин, сбежав отсюда, давало ему именно те страсть и огонь, что он выплёскивал в своём вдохновленном танце, когда зрителя не существует для танцора. Только он сам и чарующая магия танца.       Сколько длилось это исступление? Рюноскэ не знал. Но, придя в себя, он неожиданно понял: шахзаде спит. Чуя, очарованный движениями наложника и, видимо, изрядно утомлённый за день, просто спал, разметавшись на подушках.       Тяжело дыша, брюнет с недоверием посмотрел на спящего: его столько готовили, он столько пережил и всё, ради того, чтобы Чуя просто уснул?! С одной стороны, это радовало брюнета. С другой всё-таки точил червячок обиды: ведь в танец он вкладывал свою душу. А этого было некому оценить. И ведь Рюноскэ даже не понял, когда наследник уснул и что из его танца он вообще видел.       Вздохнув, парень сорвал с лица изрядно осточертевшую ему вуаль и неслышно подошёл к кровати. Казалось бы: лучший момент, придушить подушкой шахзаде, да бежать, пока есть хоть мизерный шанс. Но... Рюноскэ не смог. Во сне наследник казался сущим ангелом: растрёпанные рыжие волосы, беззащитно разлегшееся на постели тело, приоткрытые губы и совершенно детская, такая счастливая улыбка. Словно наследнику снилось что-то невероятно приятное. Поэтому темновласый наложник и вздохнул, отходя от кровати, устраиваясь весьма удобно на огромной куче подушек в углу комнаты, надеясь наивно, что, если он закопается в них достаточно глубоко, утром его не смогут найти. И погрузился в чуткий, настороженный сон, так привычно полный кошмаров.