«Love songs»

***

      Иногда Арнольду казалось, что душа у него все-таки черная. Или, может быть, сердце, если говорить о чем-то более материальном. Но что бы там внутри него ни делало его таким, какой он есть, это принесло неожиданные плоды.       Арнольд окинул взглядом нестройный ряд полотен на стене галереи и ощутил так редко посещающий его трепет и что-то отдаленно похожее на тепло. За это ему стоило поблагодарить его тетушку Митци, которая прямо сейчас с бокалом в руке болтала со стайкой хорошо одетых джентльменов и никоим образом не выдавала, что они вообще знакомы, по крайней мере с тех пор, как он вошел сюда. Анонимная выставка была ее идеей, и идея эта родилась как компромисс в ходе их горячих споров, в которых Арнольд категорически отказывался показывать свои работы хоть кому-то кроме дражайшей тети.       — Мальчик мой, позволь мне доказать тебе, как ты ошибаешься на собственный счет, — спокойно заявила она за рюмкой аперитива, сидя в своей залитой солнцем просторной столовой, — да так, что рисковать тебе ничем не придется.       Арнольд в успех затеи не то чтобы верил, но если риски были минимальными, то пойти на эту авантюру было можно. В итоге он дал свое согласие, а связи тетушки Митци и немного ее денег докончили дело. Она добилась своего стремительно и изящно, как проделывала и все остальное.       И вот Арнольд стоял посреди частной галереи ее «хорошего приятеля», обтекаемый снующими туда-сюда посетителями и едва отличимый от них, разве что прикинутый более развязно. В своих обычных рваных джинсах, клетчатой рубашке и тяжелых ботинках он чувствовал себя уверенно, ему нравилось, что люди обращают на него так мало внимания.       Если он и жаждал признания, то это желание было тщательно упрятанным и очень робким, подобно прочим сторонам его натуры, которые он не привык демонстрировать. Однако желание творить родилось в нем так рано и проросло в него так глубоко, что отрицать его было просто нелепо.       Арнольд рисовал, сколько себя помнил, с тех пор, как научился держать в руке фломастеры и карандаши. Желание это было таким естественным, что, только чуть повзрослев, он смог отделить его от прочих. Понадобилось еще некоторое время, чтобы он сумел осознать, почему рисование необходимо ему, как воздух.       В их семье проявление чувств было не в чести. С окружающими пожилая чета Шотмэн вела себя подчеркнуто вежливо, но едва ли кто-то мог заподозрить их в излишней симпатии к кому-либо. За закрытыми же дверями их особнячка на Вайн-стрит царили холодность и отчуждение, ставшие почти всепоглощающими после потери сына. Арнольду никогда не говорили этого, но он чувствовал, — умению тонко чувствовать он вынужден был выучиться очень рано, — что из всего спектра эмоций его деда на первый план выходил стыд. Он так и не смог взять в толк, что может быть позорного в исчезновении в Центральной Америке во время гуманитарной миссии, но понял, что втайне стыдиться кого-то, кто не оправдал ожиданий, было для почти разорившихся, но по-прежнему не в меру горделивых полуаристократов само собой разумеющимся.       Арнольд не смог перенять их болезненную стыдливость и безграничную презрительность, зато прекрасно научился держать все в себе.       — Никого не волнует, что у тебя на душе, малец, — сказал Филлип Шотмэн, когда он по-детски разревелся по какому-то весьма незначительному с его точки зрения поводу. — Будь добр держать лицо и не позорить нас.       Этот урок Арнольд усвоил. Никто и никогда больше не видел его слез, даже тетя Митци — его любимый член их маленькой семьи и по совместительству та, с кем он проводил больше всего времени.       Проводником его эмоций в мир стали бумага и карандаши, затем пастельные мелки, акварель и масляные краски. Им можно было поведать все, они не смотрели на него холодно, они не осуждали его, хранили его тайны, в том числе самую сокровенную. Ту самую, что, как он думал, не дала его душе прогнить окончательно.       Воспоминание о том случае, что заронил в нем семена будущей погибели или же спасения, были смазанными. Арнольд помнил дождь и горькую обиду, выгнавшую его из дому в непогоду, а потом огромный розовый зонт в руках маленькой белокурой девочки, укрывшей его. Он помнил ее дружелюбный лепет, немного удивленный взгляд и оханье ее хипповатых родителей. Он помнил, что растерялся, но ему стало гораздо лучше.       Таким бесхитростным путем Хельга Патаки пробралась в его сердце и крепко обосновалась там на долгие годы. Могла ли она догадываться об этом? Едва ли. Девочка, выросшая в любви, любимая с первого дня своей жизни не сумела бы разгадать истинную природу его чувств за ледяной маской. Та, которой дарили тепло и внимание, и которая умела дарить его в ответ, не смогла бы прочесть за выученной отстраненностью тягу к прикосновениям до дрожи в руках.       Они были разными, как солнце и луна, только в этом не было ничего поэтичного. У Хельги был переполненный студентами-постояльцами дом, отец, играющий на ситаре и расписывающий глиняные горшки, мать, плетущая коврики и пекущая брауни с травкой, а еще атмосфера сплоченности и согласия. У Арнольда был старый особняк с гулкими коридорами и темными комнатами, дед, не отрывающий глаз от «The Wall Street Journal» под напевы мертвых джазовых музыкантов, бабушка, озабоченная только коллекциями своего фарфора и серебра да сохранностью запасов дорогущих вин, и громадный ворох недосказанностей.       Так уж вышло, что в итоге Хельга была окружена людьми и счастлива, а Арнольд был сам по себе и влюблен без памяти.       — Наслаждаешься анонимным искусством, репка? — поинтересовался веселый голос сзади.       Не будь Арнольд так хорош в подавлении своих первоначальных порывов, он бы непременно подпрыгнул на месте. Внутри него все похолодело, а сердце пустилось галопом. Однако он быстро взял в себя в руки, никто ничего не смог бы прочесть по его лицу. Арнольд медленно развернулся.       — Что ты здесь делаешь? — задал, как ему вначале показалось, резонный вопрос он, но короткий смешок пошатнул его уверенность.       — Думаешь, ты тут один культурный? — сощурив глаза, спросила Хельга Патаки.       Ожидаемо Арнольд впал в ступор. Он ненавидел себя за это, но такое случалось слишком часто в ее присутствии. Дело было не только в том, что она вся целиком сшибала его с ног, но и в ее остроумных речах, после которых он как правило терялся, как малолетний пацан.       Хельга снова рассмеялась и, закатив глаза, сжалилась над ним.       — Расслабься, Арнольдо, я здесь по поручению редакции, — она приподняла руку и продемонстрировала маленькую фотокамеру, висящую на шнурке на ее запястье. — К тому же прошел слушок, что это выставка чувака из нашей школы.       Арнольд хотел было спросить, кто мог сказать ей такое, но тут же одернул себя. Кроме того, что это было бы подозрительно, ответ был и так очевиден. О выставке кроме Митци знал только Джеральд, который встречался с Фиби Хейердал, по случайности лучшей подругой Хельги. Арнольд хмыкнул. Эту цепочку отследить было нетрудно. Он пообещал себе при случае устроить излишне болтливому другу головомойку.       — А что привело сюда тебя? Неужели выходные выдались таким скучными?       Говоря это, Хельга не отрывала взгляда от полотна пять на четыре фута, над которым он работал добрых полгода. У Арнольда появилась возможность украдкой рассмотреть ее, а шанс пополнить свою коллекцию образов он упустить не мог.       Длинный розовый сарафан с затейливой вышивкой, открывающий плечи, кожа, чуть позолоченная загаром, небрежно подколотые сердцевидной заколкой светлые волосы… Он впитывал это все, чтобы потом перенести на бумагу или холст, и пальцы зудели от желания скорее взяться за карандаш или уголек.       — Не то чтобы, — произнес Арнольд, опомнившись, — немного помогаю тетке, она — организатор.       Хельгины глаза метнулись к нему, губы тронула улыбка, мягкий волнистый локон выбился из прически, и от этого в груди стало тесно.       — Вот как, стало быть, мисс Шотмэн тоже здесь. Не уболтаешь ее на коротенькое интервью, раз уж автор предпочел остаться неизвестным?       Что угодно, подумал Арнольд, все, что пожелаешь. Однако его рациональная часть тут же поспешила напомнить ему, что это может быть опасно. Его тетя, серьезная деловая женщина, временами бывала удивительно легкомысленной и болтливой. И если уж он не мог помешать его тайной зазнобе встретиться с ней, то, по крайней мере, должен был оттянуть этот момент.       — Возможно, позже, она сейчас занята, — Арнольд указал в сторону, где ранее незамеченная ею Митци, активно жестикулируя, поясняла что-то двум мужчинам и одной молодой женщине, стоящим у его недавно законченного полиптиха. Те кивали и казались заинтересованными.       — Что ж, ладно, времени у меня вагон, — просто сказала Хельга, она немного отошла назад от картины и, подобрав удачный ракурс, сделала ее фото на свою маленькую камеру. Но и после этого ее взгляд остался прикован к полотну.       Любопытство Арнольда пересилило его осторожность.       — Тебе нравится?       Хельга приподняла уголок рта и скрестила руки на груди.       — Видно, что художник молод и, очевидно, самоучка. У него неуравновешенная композиция, да и над колористикой можно было бы поработать, но, — она постучала кончиком пальца по губам, — я вижу за этим всем много чувств, они так и хлещут, кажется, будто автор наносил мазки с силой, может, даже с грубостью или злостью и впопыхах. Но это сначала, а потом он уже долго и тщательно работал над деталями. Тут зашифрованы символы, которых сходу не понять, конечно, но огромная боль видна невооруженным глазом.       Арнольду едва удалось сдержать судорожный вздох. Она была права во всем. Эта картина родилась из боли и гнева позапрошлой осенью. В годовщину исчезновения родителей. Он и сам до конца не знал, на что рассчитывал, решив поговорить с дедом без обиняков. Может быть, считал, что он уже достаточно взрослый, чтобы заслужить откровенность, или решил, что эта попытка сблизиться не будет тщетной.       В ответ Филлип Шотмэн сделал вид, что нет, он не понимает, что особенного в этом обычном четверге, сделал вид, что не понимает, почему его жена еще с вечера заперлась в спальне с парой бутылок кьянти и почему в доме еще тише и холоднее.       Арнольд мог бы уйти к Джеральду и провести этот трудный день в кругу его уютной и шумной семьи, но предпочел отправиться к себе в комнату и начать писать «Пылающие джунгли».       Вопреки всему в нем, Арнольду хотелось поведать ей об этом, но из себя он выдавил лишь:       — А ты, похоже, разбираешься.       Лицо Хельги озарила улыбка.       — Ну, Арнольдо, все-таки моя милая сестрица — искусствовед, она даже лекции читает, когда не устраивает демонстрации зеленых. Жаль, ее нет в городе, ей бы понравилась выставка.       Это было лестно, однако Арнольд хотел знать совсем не это.       — Ну а тебе самой понра…       — О, мисс Патаки! Вы все же пришли.       Арнольд ощутимо вздрогнул, как и всякий раз, когда звонкий голос его тетушки раздавался чересчур неожиданно. Она появилась достаточно внезапно, чтобы сбить его с толку, но разум все же зацепился за «все же пришли». Что, черт возьми…       — Мисс Шотмэн, рада встрече, и зовите меня Хельгой, — они кратко пожали друг другу руки.       Тетушка чуть лукаво улыбнулась, скосив на него глаза.       — Как скажешь, дорогуша. Готовишь новую передовицу, я полагаю?       — Что-то вроде того. А вы, как всегда покровительствуете юным дарованиям?       — Именно так, некоторым просто необходим толчок, — последнее слово прозвучало так выразительно, что Арнольд откашлялся. — Как бы там ни было, тебе что-то приглянулось?       Взгляд Хельги пробежался вдоль стен просторной галереи и остановился на небольшом акварельном пейзаже с предзакатным небом. Вероятно, голубой цвет и тот самый оттенок розового, что предпочитала одна конкретная особа, мог выдать его с потрохами, если понимать контекст.       — Вот эта хороша, но едва ли она мне по карману.       — Стараемся не продешевить, — подмигнула ей Митци.       — И это тоже талант, — улыбнулась Хельга, — кстати, вы не уделите мне минутку, чтобы ответить на несколько вопросов.       — Ох, увы, мое время расписано, — у тетушки хватило совести изобразить досаду, — но мой дорогой племянник отлично справится с этим, — она понизила голос, — он неплохо знает этого молодого художника.       Арнольда прошиб холодный пот. Он, конечно, подозревал, что Митци в курсе многого, но как она могла так поступать с ним?       — В самом деле? — Хельга вскинула бровь.       — О да, они добрые друзья, хотя не то чтобы между ними нет разногласий.       Теперь Арнольду уже стало жарко.       — Такой шанс нельзя упустить, — просияла Хельга.       — Вот именно, — многозначительно обронила тетя, — иди, милый, дальше я справлюсь сама.       — Я вас ненавижу, — прошипел Арнольд, извинившись и отведя ее в сторону.       Митци лишь рассмеялась.       — Глупости, ты мне еще спасибо скажешь. А теперь отведи юную леди в кофейню через дорогу и угости ее латте на миндальном. Давай, кыш!       И она упорхнула, оставив Арнольда наедине с его судьбой. Хотел бы он, чтобы Хельга Патаки была его судьбой в том самом смысле. Она стояла перед ним, прекрасная в своей открытости, которую ему было так сложно постичь, полная всего того, от чего он добровольно отказался, чтобы уберечь себя. Вот только, что бы он ни делал, она по-прежнему без видимых усилий разоружала и ставила его сердце на колени.       — Ну что, составишь мне компанию, репка?       Желание удрать и запереться внутри было как никогда сильным, но Арнольд решил его игнорировать. Возможно, сегодня он наконец сможет узнать, что у человека с заполненным до краев сердцем не может быть черной души. Арнольд почувствовал, что улыбается из-за непосредственности ее тона и внезапного прилива храбрости.       — С радостью. Но учти, я рассчитываю на интересную беседу.       Хельга рассмеялась.       — Сначала интервью, но потом постараюсь не разочаровать тебя.       Как будто это вообще возможно. Она протянула ему руку, словно делала это уже сотни раз, и он, чуть поколебавшись, принял ее. Это было в новинку и это было невероятно приятно.       — Как скажешь, Хельга.