Нас не простят

Гермиона смотрела через окно. Стекло было чистым и прозрачным, и окружающий Хогвартс пейзаж виделся совершенно четким, но слегка замыленным из-за опустившейся вуали осеннего дождя. Металлическое небо казалось ужасающе низким, давящим. По земле, низко припадая, стелился молочно-белый туман, просвечивающийся к краям и уползающий в сторону Запретного леса. Она смотрела на одинокое дерево на опушке. Сухое, лишенное растительности, тянущееся ввысь искривленными ветвями, словно измазанное чернилами. Оно напоминало ей смерть, обернутую корой. Когда-то, вероятно, его покрывали листья. Зеленые, салатовые, выгоревшие на солнце желтые и оранжевые при смене времен года. Сейчас оно бы готовилось к спячке, теряя и позволяя ветру срывать их, подхватывать, уносить выше и дальше, чтобы по весне новорожденные почки пробились на пустующих местах и вернули дерево к жизни. Его могла поразить молния в один из тех ливней, когда гроза и гром обрушивали небеса. Или мелкие животные, а, может, диковинные питомцы Хагрида прогрызли корни, лишая связи с землей. Или в пылу битвы одно из проклятий сменило траекторию и зеленым лучом пронзило ствол. Поэтому сейчас оно было мертво. В каком-то гротескном подобии метафоры она видела в нем себя. Но истина, существующая вне зависимости от чьих-либо представлений о ней, заключалась в том, что Гермиона оставалась жива. Теплая кровь текла по ее венам, артериям и капиллярам, легкие расширялись, наполняя клетки кислородом, сердце стучало хоть и медленно, но ровно, мозг продолжал свою жизнедеятельность, несмотря на то, что нейронные связи рвались, как истертые канаты, руки-ноги двигались, подчиняясь импульсам, и органы не прекращали работу. Но то, что зовется душой, представлялось подобным деревом. Без жизни и без корней. Без памяти. Насколько важным было то, что она потеряла? Стоило ли оно мучений и страданий, высасывающих из нее волю, стремления, желания? Быть может, если бы она просто-напросто решила оставить все, как есть, то и не сталкивалась бы с выжирающей все подчистую агонией? Кем бы Гермиона стала тогда? Карикатурной версией себя или той же умирающей, но медленнее, пустой и покинутой девушкой, чье сердце так и не сумело бы найти для кого ему биться. Хотелось бы ради себя самой, но когда ты лишь половина, то о какой самодостаточности может идти речь?.. Пальцы с искусанными ногтями потянулись к предплечью, нырнули под рукав пижамной кофты и нашли бугры воспаленных царапин. Жидкость, вытекающая из нее, чувствовалась горячей. Кожа быстро стала неприятно мокрой. Она моргнула, ощущая себя тем деревом под моросящей пеленой дождя, но наличие холодного стекла перед самым носом мешало погрузиться в иллюзию. Иногда Гермиона слышала, о чем они шептались… Во снах, конечно, в ее снах. Или в ее обмороках? Где-то под толщей земных пород, или в центре пузырящегося лавой ядра, или под водой на дне Марианской впадины, — глубиной до одиннадцати километров, как было написано в той книжке «Сто невероятных фактов», которую ей подарила мама (вроде бы, существовала даже боязнь девственниц), — или где-то в нереальном мире за чертой памяти и воображения. В этой жгучей зловонной выгребной яме ее потерянных воспоминаний. Испачканные в крови пальцы прижались к чистому и прозрачному стеклу, оставляя отпечатки. Поможет ли их снятие отыскать преступника? Они шептали, да. Но не всегда. Говорили, кричали. Пусть бы просто замолчали и растворились. Но, естественно, не слышали ее, когда она просила заткнуться. Заткнитесь. Закройте свои рты или расскажите мне все, что скрываете! Привлеченная шелестом голосов, Гермиона обернулась, отчего распущенные спутанные волосы заслонили лицо. Тьма в комнате сворачивалась в клубок. Кровати были силуэтами, шкафы — вспышками молний, чернота бурлила и вскипала, рискуя выйти из берегов. Напряжение в ней натягивало сухожилия на кости и кожа затвердевала в кору. Почему мертвое дерево все еще не срубили? Запахи. Размягченный таящий воск. Книжная пыль. Яблочная кислота. Морозная свежесть. Резкий пряный парфюм. Кедр, мускатный орех, ром. Что-то еще? Она все ждала и ждала, прижимая ладонь к стеклу, что ледяная волна забвения накроет ее, потому что подобралась слишком близко и стояла на пороге открытия ворот к сворованной памяти. Ничего не происходило, кроме пляски теней и шепота силуэтов, вылезших из подсознания в реальность. Реально ли происходящее или она вновь отключилась, но не поняла этого? — Грейнджер, расслабься… И правда. Выдохнув, Гермиона скользнула рукой по стеклу, рисуя разводы и кровавые кляксы. Отвернулась от окна. Уголки губ дернулись. — От тебя пахнет жасмином и чернилами… Она облокотилась о подоконник бедрами. Дернула плечами. — Мой шампунь. С запахом жасмина. Это было так странно. Так странно и знакомо — чувствовать неделимость с тем, кого ты вот так никогда не слышала, не видела, не осязала. Не… Глупость. Кого ты не помнила. — …прогуляемся, Грейнджер? Он говорил с ней. Впервые говорил с ней. И только сейчас она заметила, что второго силуэта, более низкого, маленького по сравнению с ним, так и не появилось. — Куда? На улице холодно и дождь. Мороз от шеи опустился вниз по позвоночнику. Влажный рукав прилип к предплечью. — Я напуган до смерти, Грейнджер… Он был просто темным пятном. Высоким черным пятном с длинными конечностями. Без глаз, без рта, без лица. И не подплывал ближе. — И я… По черноте пробежала мелкая рябь. — Ты считаешь магический мир своим?.. Его назвали в честь созвездия. Три ярчайшие звезды — Этамин, Альдибаин, Растабан. Миф о Геракле и его сражении с драконом, миф о золотом руно. Слишком далекое, чтобы иметь с реальным человеком что-то общее. — Я не знаю… По границам тьма светлела, словно за ним материализовался прожектор, высвечивающий очертания. — У тебя холодные руки… Время било по пальцам, в голову, лазерным лучом прямо в центр лба. Ей хотелось пройтись ногтями по царапинам еще раз. Тик-так — Говорят, что у тех, у кого холодные руки — горячее сердце. Слуха коснулся мягкий смешок, приподнявший волоски на теле и электрической волной прокатившийся вниз-вверх. Прилив и отлив. Гермиона прищурила глаза из-за резкой вспышки белоснежных волос. — Ницше?.. — Что? — она хрипло рассмеялась и округлила глаза, удивившись звуку, сорвавшемуся с искусанных губ. — Нет, это не Ницше. Он ведь философ, а не романист. Ну, знаешь, идея о сверхчеловеке или «смерть Бога». Хотя, кажется, я уже рассказывала тебе о нем. Силуэт сложил на груди руки. Чуть склонил голову вбок, отчего жидкая платина ласково скользнула по лбу. Такое его поведение было ей знакомо. Отточенные жесты, выверенные слова, притворные ужимки, ухмылки и лицемерная учтивость. Он часто вел себя похожим образом на публике. Или сейчас. Не прямо в эту секунду, а вот вчера… Это было вчера? Когда он… — Ты не отличаешься… Ей почудилось легкое прикосновение чужих пальцев к запястью. Пульс участился. — Мы все разные. Просто эта разность не имеет значения. Не должна иметь. Но напоминание о моем отличии навсегда впечатано в мою кожу. Его лицо светлело, но она все еще не могла различить черт. Будут ли они ей знакомы? — Гермиона… Грейнджер вздрогнула. Сердце замерло, не завершая удар. Щеки горели так, будто она чересчур близко подошла к открытому огню. — Д… — горло сжалось, — Драко… — язык покалывало от непривычной, — родной до боли и повлажневших глаз, — комбинации букв. Ее повело в сторону, что пришлось вонзиться ладонью в подоконник, который тут же окрасился в красный. — Грейнджер, я не знал… Прикусив губу, она стрельнула в него раздраженным взглядом, отметив, что теперь может различить острые скулы и прямой нос. Идеально прямой аристократический нос. — Конечно, ты не знал, Малфой! — почти прокричала Гермиона и закашлялась из-за сухости в глотке. — Откуда ты мог знать, что после твоих манипуляций, я стану сходить с ума?! Да как ты вообще мог? Ты чертов надменный индюк! Незнание — это не оправдание! Ее трясло. Искры злости потухли также быстро, как и вспыхнули, умирая в омуте обиды. Он и правда не знал?.. — Гермиона, я не знал… Шмыгнув носом, Грейнджер поджала дрожащие губы: — Я верю тебе… — «Ромео и Джульетта» — то еще розовое дерьмо… Она обхватила себя за плечи и оттолкнулась бедрами от подоконника. Теперь их разделяло два шага. Целая бездонная пропасть. — Тем не менее, посмотри на нас. Посмотри на нас. Они хотя бы умерли вместе. На лице обозначился изгиб губ, от которого все нервные окончания обдало пылающим жаром. — Поэтому тебе придется взять ответственность… Ей снова захотелось рассмеяться. Или закричать. Или разрыдаться, потому что он не имел права серьезно нести это дерьмо про ответственность! — Да пошел ты!.. — Для такой умной девушки, иногда ты потрясающе забывчивая… — Очень смешно, Малфой. Пошел. Ты. Легкие жгло от обилия кислорода. В ушах стоял шум, будто в них несся поезд на полной скорости. — Я спешу?.. — О чем ты, черт возьми?! — взорвалась Гермиона, взметнув руки и подаваясь к нему на встречу, но запал исчез также быстро, как и появился, потому что она столкнулась с его глазами. — Наоборот слишком долго, Драко. Так долго… Они были серебристо-серыми. На радужке засверкали голубоватые искорки. Как рассеченное молниями небо в родном Лондоне. — Ты красивая, Гермиона Грейнджер… Всхлип сорвался непроизвольно, как и слезы, скатившиеся по щекам. Всего лишь две слезинки, нашедшие свою остановку на ее открывшихся в судорожном вздохе губах. — Ты самый красивый человек, которого я когда-либо видела, — срывающимся шепотом залепетала она. — И самый жестокий. — Вы остались довольны, мисс Грейнджер? Он поддразнивал. Алмазная крошка искрилась. — Нет. — Ты краснеешь… — Ты лжешь. — Не будь проклятой наивной дурой, Грейнджер! — Но я ей была. Знаешь, когда мы бесповоротно теряем любимых? Когда нам больше не больно, — Гермиона облизнула губы, сглатывая соль. — У меня все еще болит. — Прости… — Если бы извинения могли решать все проблемы, — усмехнувшись, она посмотрела на его губы мягким сглаженным бантиком, на четкие дуги бровей, на челку самого белого в мире оттенка. — Их недостаточно. — Я всегда тебя найду… — Ты снова лжешь. Ты не терял меня. Ты выбросил меня сам. — …ты моя девушка, Грейнджер! — Уже нет. — Блять, ты такая мягкая… — Уже нет. Кожа да кости. Хватит. — Вот так, любовь моя… Гермиона отступила. Ноги заплетались, и она практически рухнула на пол. Кровь, казалось, потекла в обратном направлении и все внутри нее грозилось взорваться миллионами осколков. — Н-нет… — Знаю, маленькая собственница… — Замолчи! — вскрикнула она, зарываясь пальцами в кудри. Чернота по периметру всколыхнулась и растеклась, окружая его, готовясь к нападению. — Ты хочешь этого?.. — Да-да-да! Хочу! Остановись! Замолчи! — Я люблю тебя… Гермиона обняла живот руками, сгибаясь. Острые осколки впивались в мягкие ткани, прорывались наружу, протыкали, резали, кромсали ее изнутри и везде. Слезы текли, и рыдание вывалилось раненым воем. — Пожалуйста, остановись, — почти беззвучно прохрипела она. Его губы дрогнули, полуприкрытые глаза зажглись, собирая голубые искорки на поверхности, ресницы затрепетали, как крылья снитча, бросая ломаные тени на кожу щек. Дернулся кадык. — Я невыносимо хочу тебя, любовь моя… — Хватит, умоляю!.. — Гермиона… — Нет! Нетнетнетнетнет… — Гермиона! Кто-то начал ее трясти, резко дергая из стороны в сторону, как безвольную куклу. Из-за грубых движений она прикусила себе язык и вместе с уколом боли поняла, что зовущий ее голос слишком высокий. — …миона, очнись! Гермиона! Черт! Нужно Гарри… Гермиона, слышишь меня? Чужие руки сгребли сзади за плечи, притискивая лопатками в мягкие округлости груди. Из ее собственных губ вырывался прерывистый скулеж, тело дергалось в конвульсиях, а голова раскалывалась на части и Грейнджер шокировано искала на полу куски черепа. Где они? — Гермиона?! — Джинни? — изломанно проскрежетала она. — Ты пришла в себя? Слава Годрику! Ты до смерти меня напугала! Стояла здесь, смотрела в пустоту, как… Как, не знаю, эти дети из маггловских ужастиков, которые… Неважно. Неважно. Ты в порядке? — Я не знаю, — Гермиона замерла и огляделась, смутно осознавая, что находилась в комнате для девочек. — Что я делала? — Ты не помнишь? — Джинни разжала неслабые для девушки ее комплекции тиски и появилась перед лицом Грейнджер, бледная и взъерошенная. — Стояла и разговаривала с кем-то, а потом зарыдала и… — Разговаривала? — Да, ты… — Джинни, — она всхлипнула, и ладони взметнулись ко рту, — я не помню. — Не помнишь? Может, стоит пойти к мадам Помфри? Это выглядело, не очень нор… Гермиона, что с твоей рукой?!

* * *

— Она догадывается. Драко скривился, но промолчал, утыкаясь взглядом в плитку со сколами и царапинами. Пальцы вертели палочку. Лунный свет, упирающийся в затылок, совсем не грел, но он и не ожидал от него тепла. — Ты же понимаешь, что это лишь вопрос времени, когда Гермиона обо всем узнает? Естественно, сука, Малфой понимал. Спасибо Салазару, его ум был способен выстраивать логические цепочки. А зная Грейнджер так, как знал ее слизеринец, вывод напрашивался сам собой. Любознательная гриффиндорка, любящая загадки, не остановится пока не соберет все кусочки пазла. Драко предпочел бы быть проклятым и лишенным магии, чем признал бы, что втайне был рад ее любви к постоянному поиску, которая шаг за шагом приближала Гермиону к нему. Смысла в этом, правда, не вырисовывалось решительно никакого. Со стороны Поттера раздалось недовольное пыхтение. Давай, расскажи, мальчик-который-всех-заебал, как тебя бесит эта ситуация? Как тебе такое, мистер Поттер, когда выхода нет и ты, как слетевший с катушек психбольной, продолжаешь долбиться в глухую стену, не замечая как по лбу катится кровь, а крошево камня уже добралось до мозга? Добро пожаловать в мою жизнь! — Кто это был? Малфой проскрипел зубами, приподнимая верхнюю губу в оскале: — У тебя что, память, как у херовой рыбы? Или мне нужно вырезать на твоем теле, чтобы смысл «не твое, блять, дело» дошел до твоих обезьяньих мозгов? Хотя это оскорбление для обезьян. — Я встречался с колдомедиком, — огорошил его святой уебан, почти заставив подавиться вылетевшими чуть ранее оскорблениями. Зеленые глаза вгрызлись в Малфоя, а сам их обладатель стал похож на багровый раздутый пузырь из-за попыток сдержать ярость и желание сорваться на ор. Выпрямившись, Драко уперся ногами в пол. Ожидание полоснуло по нервам, расшатывая те с ускорившимся колебанием. Губы обжигало участившееся дыхание. — И? — не выдержал слизеринец. — Он сказал, что ее нужно отвести на осмотр. Есть вероятность, что осталась лазейка и воспоминания действительно возвращаются, если судить по описанному состоянию. Но такое должно происходить под наблюдением и при поддержке зелий. — Хуева чушь! — выругался Малфой, запуская пятерню в волосы. А что он ожидал? Надеяться, что ему специально подстелили соломку? Полная хуйня! — Ты так и не скажешь, кто это сделал? — Пошел нахуй еще раз, Поттер. Они, снова стоящие в заброшенном женском туалете, друг напротив друга, как сопливые подростки на тайном месте встречи, — абсурд, помноженный на десять. Драко не ненавидел его. Уже нет. Или все же — да. Ты не защитил ее, бесполезный, сука, герой. Не защитил. Ничем не лучше его самого. — Ладно! — сокрушенно фыркнул Гарри, с очевидным раздражением на чужое ослиное упрямство вскидывая руки. — По словам колдомедика есть два варианта: или наложивший заклинание его снимает, или… На цифре «два» Малфой прикусил верхнюю губу. Это явно больше нуля. — Нужно стереть воспоминания заново. Без возможности восстановления. Неутешительный прогноз, который должен был разворошить осиное гнездо эмоций, скорее, успокоил. Как бы дико это ни звучало. Ожидаемый финал для него — железобетонное «нет» на любые фантазии о ебучем счастливом будущем с ней. Сколько раз он позволял надежде обмануть его и сколько раз плевался кровью, собирая себя по ошметкам заново? Сшивая разорванные органы, скрепляя обглоданный кожный покров, расставляя суставы, кости и позвонки по предназначенным для них отверстиям. Настоящее чудовище Франкенштейна, на которое невозможно смотреть без содрогания от омерзения и блядской жалости. Еще раз его измученный организм не выдержит. Если Драко позволит себе снова нырнуть в манящий омут и в глубине напорется на рифы, пробивая гниющее днище и корму, то не сумеет восстановиться. Потому что пока цел киль, корабль можно построить заново. Но когда тот уничтожен, судну самое место на свалке. Ненужный хлам необходимо сжечь. Сглотнув несколько раз, Драко открыл рот и прочистил горло перед тем, как обреченно ответить: — Хорошо. Глаза за стеклами очков расширились так сильно, норовя выпрыгнуть из глазниц и проскакать по плитке, для усиления эффекта остановившись у самых оксфордов Малфоя. — И это все, что ты скажешь? — не поверил Гарри, приподнимая брови. — Это все. — Ты шутишь, что ли?! Если этот кто-то мог… — Он не мог! — рявкнул Драко, удерживая стены поднятыми, но ощущая, как те трясутся. — Он этого не сделал бы! — Откуда ты?.. — Потому что, блять, знаю, Поттер! Он этого не делал, тупой ты мудак! Задыхаясь, он потер лицо и надавил на веки, болью выжигая возможность того, что вдруг… Нет! Зная все от начала и до конца, понимая, куда тот загнал его, в какую тьму толкнул и что заставил сделать руками, не знавшими ни жестокости, ни крови. Перед каким выбором поставил, прекрасно, сука, осознавая, что выбора и не было! Он устал. Он очень устал. Устал и хотел просто закрыть глаза. Чтобы разум молчал. Поэтому, надежда, и ты вместе с ней, Поттер, идите на хуй! — Это невозможно, поэтому, делай, что считаешь нужным. Я больше в этом не участвую.

* * *

Успокоить Джинни и убедить ее, что отправится прямиком в лазарет оказалось не так просто, но у Гермионы в конце концов получилось. Она и правда намеревалась посетить Помфри, потому что упрямство и ей самой стало казаться исключительно глупым, но только тогда, когда вытрясет из Гарри правду. После обморока она провела в отключке несколько часов, а, очнувшись, провалилась в беспамятство уже наяву. Теперь же пыталась отыскать друга, который как в воду канул и никто из встреченных на пути гриффиндорцев его не видел. А время уже близилось к отбою и у нее в запасе оставалось всего лишь пару десятков минут. Она остановилась и провела ладонью по влажному лбу. Низкая температура хогвартских коридоров приятно холодила пылающую кожу и слегка притупляла гудящую в висках боль, что стала постоянной спутницей и преследовала постоянно. Сколько еще она сможет находиться в здравом уме? Впрочем, высока вероятность, что Гермиона уже не в нем. Усмехнувшись, Грейнджер собиралась развернуться и пойти в гостиную, предполагая, что рано или поздно Гарри соизволит прибыть, и устроить засаду на его пути — звучит как отличный план, но почему-то двинулась вперед. Что-то, она бы не смогла описать это направляющее ощущение, возникшее в желудке, даже под пытками, тянуло ее дальше. Возможно, предчувствие. Или интуиция. Или сокрытая память… Шаркающе переставляя ослабшие ноги, Гермиона миновала несколько коридоров и лестниц, поднимаясь выше, будто следовала по нити ностальгии, потому что путь казался знакомым. Но нечто похожее она могла бы сказать об очень многих закоулках и кабинетах замках, где провела большую часть своей сознательной жизни. Когда перед глазами показались ступени, ведущие к вершине Астрономической башни, Грейнджер замедлилась, но все равно продолжила идти. Мышцы невыносимо ныли, из-за растущего жара хотелось сбросить кожу, охлаждая внутренности. Дыхание совсем сбилось и вырывалось короткими хрипами. Преодолев несколько пролетов, она затормозила на небольшой темной площадке и огляделась. В углу, спрятанная сумраком, примостилась дверь, испещренная годами и царапинами. С осторожностью Гермиона приблизилась, чувствуя бешеный стук сердца в кончиках пальцев, погладила холодный металл резной ручки, ощущая дрожащей ладонью острые неровности. И надавила. Дверь не поддалась. Выудив из кармана палочку, прислонила кончик к старому дереву и неуверенно шепнула: «Алахомора». Створка открылась с протяжным скрипом петель, осыпавшимся в пропасть вместе с ее напускным хладнокровием. По ту сторону девушку встретила тьма, разогнанная пляской Люмоса, и абсолютная пустота. В маленькой комнате не было ничего кроме запыленного окошка под потолком и затхлого запаха древности. Дверь за спиной захлопнулась с тихим хлопком. Здесь не было совсем ничего. Совсем ничего, кроме ударившего ее в солнечное сплетение ощущения, будто она попала домой. Глаза в одно мгновение наполнились слезами. Не справившись с головокружением, Гермиона опустилась на колени и уперлась руками в грязный пол. Капли, подобно хрусталикам, падали к подрагивающим пальцам. — Свечи, — не справляясь с дыханием и комом песка в глотке, произнесла она, выбрасывая буквы, как доказательства. Как факты того, что улик не хватало. Здесь должны быть… — Зеленые подушки… Зрение мутнело, а боль набирала мощь, проворачивая мозг в жерле мясорубки. — Книжный стеллаж… Она всхлипнула и опустилась ниже, утыкаясь в ледяной камень лбом. — Телескоп. Были ли это воспоминания или фантазии? Может быть, ее воображение? Может быть, она все-таки сошла с ума? Может быть… — Он… он здесь тоже был.