В одной пропасти

      Яркость телефона обжигает глаза, заставляя Джорджину зажмуриться и в очередной раз потушить экран — испанка убирает надоевший гаджет в карман джинс. В сознание въедаются слова, написанные Тому порядка нескольких дней назад. Мольбы о прощении и личная исповедь ежеминутно прокручивается в голове по несколько раз, приносит невыносимую боль в сердце и, растекаясь вязкой карамелью по телу, исчезает где-то в пятках. А после снова, покругу, по чертовой нескончаемой петле, что потуже завязывается на шее, не давая доступа к кислороду. И так минуту за минутой, день за днем, Аморос медленно утопает в собственной лжи и грязи. Она пытается схватиться за невидимый сук перед собой, но тот постоянно выскальзывает из рук, будто насмехаясь, намекает, что все кончено.       Верить в то, что теперь между ними с Томом возросла еще большая стена — ее даже физически можно ощутить, — Джо отказывалась. Испанка упрямо надеялась, что подсознательно Холланд все же верит в призрачную любовь, которую упрямо пытается доказать Аморос. «А была ли между ними любовь?» Вопрос громоздкими тучами висит где-то в груди, заставляя в очередной раз запутаться в небольшой цепи умозаключений, к которым актриса изредка приходит. А изредка, потому что каждое воспоминание с британцем почему-то приносит боль в сердце, которая будто выталкивает весь здравый смысл из уже и так истасканного разума.       Девушка спиной подпирает зеркальную стену и выдыхает, пытаясь выровнять сбившееся дыхание. Аморос шмыгает раскрасневшимся носом, но вновь достает и включает телефон, пытается убедить себя, что она всего-лишь проверит по нужному ли адресу приехала она, что прислал ей Альваро и все, но вновь возвращается к тому, с чего все начиналось: безымянный контакт. «Том-ушлепок-Холланд» после очередной истерики теперь именуется обычным собранием цифр, но каждый раз будто дает невидимую пощечину, из-за чего щеки начинают гореть пунцом. С аватарки на нее смотрит обнаживший отбеленные зубы Холланд — почему-то вообще не хотелось созерцать его фотографии; последний визит — три минуты назад, но написанная трясущимися пальцами в агонии фраза «прости меня, Томас» висит непрочитанной. Обида медленно осаждается внутри, в черной как копоть душе, заставляет смахнуть непрошенные слезы.       Джорджина невольно бросает взор на отражение в зеркале, чуть ли не сплевывает ядовитую слюну на пол от ненависти к той, что смотрит на нее взглядом полного пренебрежения, жалости и разочарования. Искусанные губы, что отходят корочкой, искажаются в оскале. По спине бегут мурашки, а в глазах зажигается маленький огонек страха от самой себя — с ней явно что-то не в порядке, потому что бояться саму себя явно ненормально. Но каждый взгляд на свое тело, глаза, лицо почему-то вызывает тихий ужас. Ей явно стоит обратиться к психологу или лучше к психотерапевту.       Аморос медленно отворачивается от зеркала, запускает пятерню в спутавшиеся шатенистые волосы и с силой оттягивает пару прядей, нарочно делая себе больно. Поджимает губы. Опускает руку, в очередной раз понимая, что физическая боль никогда не перекроет душевную.       Выходя из лифта, девушка натягивает на лицо козырек от кепки и, вбиваясь взглядом в укрытый ковровой дорожкой пол, следует до конца коридора, где расположился номер Альваро. Она мнется пару минут перед тем, как постучать по дереву и объявить о своем появлении парню. Тот, кажется, будто стоял за дверью, потому как спустя пару секунд дверь со скрипом отворилась. Приветливая улыбка Рико сразу же скрылась за беспокойством, как только он увидел перед собой свою же бывшую девушку, что сняла кепку — в периметре никого не было. Внешний вид Джорджины оставлял желать лучшего: на ней была явно не первой свежести, потрепанная и мешковатая одежда, в глазах полопались капилляры, от чего маленькие красные венки стали ярко выраженными, по лицу рассыпались мелкие прыщики, сухие губы царапали друг друга, а под глазами большие темные круги с размером в сливу.       Альваро молча пропустил Джорджину в номер, замечая, как тяжело ей даются шаги — ноги будто ватные, отказывались вообще куда-либо нести исхудавшее тельце, — от стресса и вычно атакующих мыслей шатенка совсем позабыла, что означает слово «есть». Аморос плюхнулась на кровать, скинула портфель на пол и уставилась в телевизор, без интереса рассматривая кадры мыльной драмы на экране. В комнате повисло напряженное молчание, разбавленное лишь шумом улицы из открытого окна и тихими репликами главной героини сериала.       Сердце Джорджины пропустило удар, венка на шее почему-то пульсировала, а ладони вспотели от волнения, хотя только недавно ей самой казалось, что разум заблокировал все чувства, кроме ненависти и печали. Девушка пустым взглядом уставилась на Рико, отмечая желваки на скулах, что ходили ходуном, и скрещенные на груди руки, обтянутые тканью свитера. Внутри разлилось тепло, но тело Джо все равно выглядело донельзя напряженным. Она несколько раз прокручивала в голове исходы сегодняшнего вечера, выделяя только два варианта: либо они разойдутся мирно, чтобы не продолжать театр абсурда, который начала Аморос, либо с криками и воплями расстанутся навсегда, и не только в романтическом плане. Испанка, конечно же, не хотела, чтобы Альваро держал на нее обиду, поэтому первый ей был больше по душе.       Аморос осмотрела бывшего — уже, — парня с ног до головы: симпатичный же, высокий, харизматичный, с приличным материальным достатком и развязным на все темы языком. Прям-таки идеальный жених, как однажды сказала мама. Что его так привлекло в ней? Сам Альваро не знает ответ на этот вопрос. Он вздохнул и, делая вид, что не замечает взгляда Джо, подвинул к ней стул, обтянутый красным бархатом. Рико бы хотел начать кричать на девушку за ее бесстыжее поведение, легкомысленность и гребаный игнор, которым шатенка одаривала его последнее время, но… Словно что-то в голове зарделось, выстрельнуло и красным замигало осознание того, что они вовсе и не подходят друг другу, что он явно дурак, если думал, что у них большая любовь. Парень застыл на месте, глупо хлопая ресницами, не понимая, что по щелчку пальцев сам же и спас себя из этой пучины, увел себя от беды. — Даже не спросишь, почему я так выгляжу? — лицо Джорджины озарила натянутая улыбка. Испанец отрицательно покачал головой, садясь на придвинутый к кровати стул, — почему-то на другое я надеялась, — честно признается Джо, опуская взгляд на обгрызенный маникюр. — О чем ты хотела поговорить? — хриплый голос ударился о тонкие стены, бумерангом отрикошетил прямиков в голову Джорджины. Она невольно съежилась, чувствуя холод, который со словами постепенно стал проникать в тело девушки.       Именно сейчас она заметила ту стену, пропасть, что все время была между ними. Никогда не было той влюбленности, которую актриса придумала сама в своей голове. Не было никаких чувств, только лишь похоть и привязанность, которую она приняла за нечто большее — не хотела, всячески отбивалась от «любви» к коллеге, но все же что-то чувствовала. Что-то незнакомое. И если себя девушка могла оправдать, что не раз думала о том, что они с Альваро просто потерянные в этом мире люди, цеплявшиеся красными нитями друг за друга, то найти причину такого поведения Рико она не могла. Но сейчас интерес к данному вопросу пропал. На душе, на удивление, стало легко от того, что у девушки нет сдавливающих запястья оков. — Ты любишь Холланда? — тихо поинтересовался актер, сгорбившись на стуле. Чистый интерес, никакой ревности, которой он раньше взрывался от любого упоминания британского коллеги по цеху. — Да, — твердо ответила Джорджина, нагло смотря тому в глаза. Она выглядела уверенно, хотя совсем не знала ответа на этот вопрос. Если бы знала — не сидела бы здесь и не теребила рукав толстовки, словно школьница. Девушка прикусила щеку изнутри, а после, вздохнув, набралась силы объясниться перед парнем, — я запудрила тебе мозги, за что прошу прощения, Альваро. Я до сих пор не могу понять, чем думала в тот день, когда дала тебе, да и себе, какую-то надежду. Если я тебя обидела своими действиями или словами, правда, искренне, прошу прощения. — Он знает о нас?       Альваро не нужен был ответ, он и и сам в силах догадаться, почему перед ним восседает не тот чарующий белый лебедь, коей раньше являлась Аморос, а забывшая о себе, поникшая, утратившая интерес к жизни девчонка. Он откинулся на спинку стула и, потерев переносицу большим пальцем, почему-то улыбнулся. Так по доброму, словно перед ним сидела не девушка, по которой он горевал некоторое время назад, а младшая сестренка, что лепетала о будничных проблемах в школе. Такое сравнение теплом отдалось в груди. Его глаза заблестели в полутьме номера, а радость заставила выпрямить спину — теперь будет все иначе. — Я думаю, что мы просто нужны были друг другу в какой-то момент. У тебя не было стабильности в жизни, у меня тоже, поэтому мы вдруг решили, что секс — это лучший выход, а после уже привязанность и забвение сыграли с нами плохую шутку. Тебе не стоит извиняться передо мной, прибереги эти слова для Холланда. Я сам и не понял, почему вдруг решил, что люблю тебя, так еще и практически заставлял тебя задыхаться от безысходности в выборе между мной и британским актеришкой. Оба хороши, два клоуна, — усмехнулся брюнет, заставляя этим Джорджину приподнять уголок губ.       Между ними вновь воцарила тишина. Кажется, на этом всё — их ничего больше не объединяет, кроме совместных воспоминаниях о совершенных ошибках в прошлом. Джорджина молча схватила портфель с пола и встала с кровати, начиная идти в сторону выхода — больше не хотелось оставаться в компании бывшего молодого человека, они расставили все точки над «и». Она взглянула в прямоугольное зеркало возле входной двери и надела кепку так, чтобы козырек прикрывал половину лица. Шатенка хотела повернуться к Альваро, чтобы попрощаться с ним, но носом ударилась о накаченную грудь испанца. Кареглазая шмыгнула носом, сразу же вспоминая о заложенности. — Спасибо тебе за все. Кажется, это был хороший урок для нас обоих, что нельзя рубить с плеча, и о важности думать, прежде, чем что-либо делать, — Альваро заключил коллегу в тиски, удивляясь тому, что Джо спокойно юркнула в последние объятия, даже неловко прижалась к его торсу и прикрыла глаза.       Теперь уже знакомый терпкий древесный запах парфюма, которым Альваро обливал себя три года подряд казался чужим, как и пальцы, что с некой жесткостью сжимали талию — даже сквозь плотную ткань мешковатой толстовки Джорджина чувствовала холод его кожи. В темноте век проносились уже приятные воспоминания: вот знакомство, где Джо неуклюже целует актера в щеки — так у испанцев принято, первая сыгранная сцена, когда из-за Аморос переснимали дубль несколько раз подряд, пьяные поцелуи в туалете караоке-бара, первый секс и утро после него — Рико сбежал еще до рассвета.       Казалось бы, у них могло что-то получится, если бы Джорджина не упала в пропасть под красноречивым названием «Том Холланд». В объятиях Альваро хорошо, но стоит двигаться дальше. Девушка отлипла от кареглазого, приободряющие потрепала Рико по черным волосам и, смахнув одинокую слезу с щеки, вышла из номера; даже не обернулась на последок — оно и не нужно. Все точки расставлены. За спиной появились крылья.       Джорджина осмотрелась по сторонам и прикрыла входную дверь в надежде, что родители и Тьяго, играющий с отцом в приставку, не заметят ее неожиданное отсутствие — парой часов ранее Аморос сослалась на головную боль и поднялась в свою комнату после непродолжительного ужина. Испанка съежилась от холодного ветра, что завывал после грозы, и осела на деревянное покрытие крыльца. Покрутив в руках знакомый коробок с примитивной надписью «курение убивает», Джо ухмыльнулась то ли от своей же примитивности, то ли от настолько желанной дозы никотина.       Девушка аккуратно достала из новой пачки сигарету и зажала меж зубов. Внимательно проследив за тем, как огонек облизал конец тонкой табачной трубочки, шатенка сделала первую затяжку и выдохнула из легких едкий дым, который непонятными завитушками рассеялся перед глазами. Глаза заслезились от осознания собственной жалости и отсутствия какой-либо силы воли — прошло ведь чуть больше месяца с того отказа от курения, и вроде бы никотиновая абстиненция прошла более-менее гладко (кроме повышенной сонливости и агрессивности, Джорджина не замечала другие симптомы). Кареглазая была горда собой, что даже, не смотря на столько удручающих стрессовых моментов, она оставалась разумной и не тянулась к сигаретам. Но сейчас пальцы несильно сжимают бумажную оболочку, а голова кружится от незабытых ощущений горечи на кончике языка и легкости, что проникла внутрь.       Джорджина шумно вдохнула воздух через нос и прикрыла глаза, отпуская весь гнев на себя с очередной затяжкой. Во тьме появился Том, которому когда-то она дала обещание, что бросила курить окончательно. Холланд лишь опустил и покачал головой, как бы этим давая понять, что Аморос в очередной раз разочаровала его своим поведением — видел бы он ее сейчас, и сам бы присосался к едкому дыму, который выпускает изо рта Харрисон, сидящий по правую руку от него. Рука Томаса в очередной раз тянется к бутылке с коричневатым содержимым. Остерфилд пристально смотрит своими небесно-голубыми глазами за действиями друга и показательно закатывает их — сколько можно уже пить? Но, когда британец протягивает тому стакан с виски, то одним большим глотком осушает налитое. Харрисон морщится от слишком высокого градуса старого шотландца и с характерным звуком ставит стекло на деревянный стол. Они с Зендеей переглядываются между собой и горестно вздыхают — все их труды потерпели крушение.       Харрисон никогда не видел Тома таким подавленным, заросшим за время небольшого отпуска и одновременно жалким. Хотелось отвесить шатену подзатыльник, да ткнуть носом в свое состояние, которое тот бессовестно игнорирует, но вместо этого что Остерфилд, что Зендея всячески пытаются отговорить Томаса от покупки еще одной прозрачной бутылки с алкоголем. Как видно, даже это не увенчивается успехом — каждый вечер помятый Холланд спускается на кухню своего же дома в Лондоне с еще одной запасной стекляшкой — и, святое дерьмо, откуда он их берет, друзья буквально облазили всю его комнату на корячках, но не нашли ни одного тайника.       Голубоглазый лениво потирает переносицу, пытаясь сдержать вмиг вспыхнувший в груди гнев. Он устал видеть не своего вечно веселого друга, отпускающего похабные шутки в сторону каждого, а побитую дворовую собаку, что по одному приказу Джорджины бросится к ней за тридевять земель, поджав хвост. Да кто эта девчонка такая? Да чем она отличается от миллионов таких же других девушек на этой чертовой планете? Изменила — да, больно, но не выстраивать же вокруг себя кирпичную стену. Послал ее, подбородок выше и пошел королевской походкой подальше. Не поверит Остерфилд, что Холланд настолько сильно любит эту шатенку, чтобы так убиваться по ней. Или же… — Мне не было больно даже, когда Аманда меня кинула, — вновь произносит заикающимся голосом Холланд. Эта фраза уже как мантра звучит в стенах дома. Зендея поджала губы от упоминания Аманды — все еще помнит, как эта сучка поступила с лучшим другом. Мерзопакостная дама, которая ей никогда не нравилась. Томас познакомил девушек за три месяца до того, как застал Аманду в постели с другим.       С первого взгляда блондинка Зен показалась чересчур высокомерной — хотя, казалось бы, было чем гордиться. На внешность — типичная британка с ярко выраженными подчеркнутыми декоративной косметикой скулами, отросшими русыми корнями, что, в ее случае, смотрелось крайне неаккуратно, но в целом миловидная. Свон не отличалась какими-либо достижениями в карьере — работала в одном из лондонских банков, где они собственно и познакомились; а по характеру так вообще мама не горюй — все самые известные сериальные сучки просто плачут в сторонке. Аманда была старше Тома на пару лет, не имела каких-либо моральных ценностей и минимальных знаний этикета, но чем-то зацепила молодого и перспективного актера, которого постепенно стал признавать мир шоу-бизнеса.       Коулман и Свон виделись крайне редко: один раз на дне рождении мамы Томаса Николь, которая тоже не была в восторге от спутницы своего сына в чем призналась тет-а-тет разговоре с американкой, еще две встречи прошли на съемках «Человека-Паука» и последний раз, когда Аманда забирала свои вещи из квартиры Томаса. Но даже в такие эпизодические разговоры та всем своим видом пыталась показать себя выше Зендеи, всегда пыталась подколоть и задеть чем-то кареглазую, благо, Зен никогда не поддается на такие детсадовские всплески со стороны других людей. Холланд буквально души не чаял в своей второй половинке, пылинки сдувал с Аманды, одаривал дорогими подарками и оплачивал любую игрушку, защищал от каждого неправильно взглянувшего на девушку человека. Видя, как друг любит эту мерзавку, у Коулман даже язык не поворачивался сказать что-то плохое в ее сторону — все же не ей с Амандой жить.       Но, что было самое удивительное для Зен — это Харрисон, Харрисон Остерфилд, с его проницательностью и по истине магическим даром читать практически каждого человека, словно открытую книгу, даже не заподозрил ничего плохого в Свон — та ему даже симпатизировала, как девушка лучшего друга. Голубоглазый всегда был прямолинейным человеком и никогда не мялся в смущении, как Зендея, если ему надо сказать этакое, что может обидеть собеседника.       И даже сейчас парень на гране срыва, талдычит Томасу чертову мантру про то, что Джорджина не достойна и одной нервной клетки актера. Неожиданно, Харрисон подскочил со стула, который с характерным звуком проехался по гладкому полу назад, и взвыл от досады, хватаясь за голову и взъерошивая русые кудряшки. — Да шлюха твоя Джорджина, вот и все. А ты за ней ноешь, как ебанный сопляк. Изменила и хуй с ней, пошел дальше — она не первая, она и не последняя, — выплюнул со всей злости Остерфилд.       Под удивленный взгляд Коулман и поникший взгляд Холланда Харрисон вылетел на задний двор. Поступил как мудак, но терпеть больше не может. Не в его силах видеть как сам себя уничтожает актер. Холланд для него не просто лучший друг, с которым можно зависнуть в ближайшем клубе и выпить пару-тройку шотов, а брат… Нет, больше, чем брат — самый родной и близкий человек на этой чертовой планете. Они дружат чуть ли не четверть века, с тех самых пеленок с рисунком «Микки Мауса». Всю жизнь эти двое шли бок о бок: вместе ходили в католическую школу, гоняли мяч на улицах Кингстон-апон-Темса, разбивали колени на велосипедах, как-то в восьмом классе даже успели подраться с группой школьных бунтарей, а после стояли на крыльце дома Харрисона в попытке оттянуть момент, когда кто-нибудь из матерей увидит ссадины, расположившиеся по всему лицу. Помнится, Никола тогда заявила, что они станут уголовниками, если еще раз подерутся с кем-то, а отцы сначала отругали подростков, а после отбили друг другу пятерню, когда оказалось, что бунтари пострадали больше, чем их сыновья.       Светлых воспоминаний хватит не на один монолог, как и печальных. Смерть родителей застала Харрисона аккурат его двадцатилетию. Он все еще с содроганием вспоминает те дни, когда рядом с ним находилось семейство Холланд; помнит, как заливался в слезах на плече Томаса, а тот молча поглаживал его спину и бесслышно глотал подкрадывающуюся истерику. И видеть сейчас то, как его родной человек, брат, сам тонет в болоте, а ты протягиваешь помощь, но ее глупо не принимают — больно, ведь хочется как лучше. А плюнуть на друга и его душевное состояние голубоглазый не может. — Харрисон, ты перегнул со своими высказываниями, — тихо произнесла Зендея, усаживаясь рядом на качели и подгибая под себя ноги, от чего та неприятно скрипнула. Девушка уставилась на друга, морщась от сигаретного дыма, что обволок ее — не любила Коулман этот сизый запах тяжелого табака, сразу дурно становилось. И Харрисон это знал — сразу же принялся выдыхать в противоположную от американки сторону. — Знаю, — угрюмо буркнул британец и откинул голову на спинку, устремляя взгляд куда-то вверх, на звездное небо, прикрытое светлыми тучами, — но этот ушлепок будто не видит, как мы летаем над ним в попытках утешить.       Хотелось закричать от досады и обвалить на Томаса весь мир, вскрыть черепную коробку и пересадить свои мозги. — Это любовь, Харрисон, нам с тобой этого пока что не понять, — Коулман кладет голову на плечо парня и прикрывает от усталости глаза. В ответ лишь слышит удручающий вздох. Как раз-таки Остерфилд понимает, но немного по-другому — у него-то невзаимная любовь.       Дверь позади скрипнула, заставляя Джорджину вздрогнуть и потушить сигарету о бетон и скрыть бычок под подошвой старых кроссовок — хоть семья и знает о ее пагубной привычке, но курить при них Джо все еще не позволяла совесть. На плечи опустились руки, заботливо сжимающие их сквозь тонкую ткань домашней футболки. Аморос глубоко выдохнула, ощущая запах домашней выпечки, которую минут двадцать назад Тьяго уплетал за обе щеки и пытался заставить сестру хотя бы съесть кусочек — и Джо поддалась, один укус после длительной голодовки принес боль и тошноту. А что ей на данный момент вообще не приносит боль? — Чего сидишь на холодном бетоне? — Селия обошла дочь и покачала головой, — встань сейчас же, Джорджина. Заболеешь же, потом из больниц не будешь выходить.       Девушка исподлобья взглянула на маму, стоящую в домашнем вафельном халате прямо перед ней и неодобряюще осматривала Аморос-младшую. Джо не могла поднять взгляд выше подбородка, слишком стыдно за то, что она какая-то неправильная дочь. Ее семья пример истинного благополучия и здравомыслия; это те люди, которые поступают по совести и не порочат свою фамилию глупыми действиями. Селия славится в семье как добропорядочный и рассудительный человек с добрым сердцем; отец же в свою очередь серьёзным подходам к каждой возникшей трудности и оптимизмом. Тьяго хоть и маленький засранец, но даже тот в свои года как-то по взрослому рассуждает на различные темы. А Джорджина… А что она? Чего добилась?       Начала карьеру актрисы, оправдала надежды родителей в киноиндустрии, даже успела сняться в американском сериале, но что дальше, что скрывается за этими ролями? Полнейшее разочарование: непорочные связи и курение, измены на пустом месте, да даже если не пустом — изменила же, дура. Запятнала фамилию, что даже несколько поколений после не сможет отмыть, если, конечно, вдруг ситуация выйдет в свет. А если не выйдет, все равно же всю оставшуюся жизнь будет ходить с внутренним клеймом «шлюха». А сможет ли она так жить? Даже если и сможет — что это за жизнь-то такая будет? Нос сильно защипал, а по щекам быстро стали стекать слезы. Позор семьи. Позор всей нации. Чертова подстилка, которая не смогла удержать в себе свою страсть и обиду.       Селия сначала стушевалась — Джо редко плакала перед родительницей, поэтому ей понадобилось около минуты, чтобы осознать всю серьезность происходящего. А после женщина осела рядом с дочерью, наплевав на свои недавние причитания по поводу здоровья. Кажется, что сердце сжалось до размера атома. — Мама, — взвыла Джорджина, ощущая как женщина прижимает ее к себе, — я такая дура. Дура, дура, дура, — запричитала Джо, уткнувшись в теплый халат. Вновь захотелось закурить. Аморос-старшая молчала, давая выговориться своей дочери, — я его люблю, мамочка, но я предала. Так сильно его полюбила. Думала, интерес, небольшая привязанность, но сейчас поняла, что люблю, люблю, люблю.       И так они просидели на холодном бетоне около часа, не вымолвив и слова, потому что они и не нужны были. Джорджина — заливаясь в слезах и громко всхлипывая, и Селия, которая сложила весь пазл в своей голове. И почему-то у обоих была раздирающая пустота внутри.       А на утро Джорджина поймет, что все будет хорошо — слабо верится, но все же. Она вернется в США, увидится с Тини, которая несколько раз на день интересовалась ее состоянием, встретит Брендона — он все так же крыл тихую обиду на нее, но свой пыл немного успокоил. Джорджина будет вести себя так, будто ничего и не случилось пару недель назад. Девушка постарается провести промо-тур расслабленно, с друзьями, коллегами и фанатами, все ещё не забывшими те фотографии с пляжа… И с Холландом, который вдруг решил расставить все точки между ними.