Лютич — сын луны

То, что я отлеживался после обращения три дня вместо пяти мадам Помфри впечатлило — ее теория о лечении оборотней подтверждалась и требовала тщательного изучения. Мне даже заплатили пятьдесят галлеонов и обещали каждый месяц по пять, если буду описывать ей свои ощущения и изменения до и после трансформации. Вряд ли, конечно, она платила из своего кармана, скорее, это компенсация от школы, за те две пули, что я словил и чуть не загнулся.       Впрочем, она, возможно, и правда была заинтересована. Всем известно, что Сэмьюэл Лагдок — известный богач магического мира, живший двести лет назад, организовал премию в пять тысяч золотых тому, кто сможет найти лекарство от ликантропии. Политические враги Лагдока, дабы отстранить оппонента от власти, прокляли его через зелье со слюной и кровью оборотня, и тот всю недолгую жизнь безуспешно пытался вылечиться.       Короче, согласился и взял компенсацию — мне не трудно, а лишние деньги не помешают. Директор, в нагрузку, выдал постоянный допуск в Запретную секцию библиотеки, что было кстати, ведь я собирался узнать об оборотнях все, а не ту ерунду, что нам преподавали.       Покинув тихую одинокую гавань Больничного крыла, с головой окунулся в неспокойное и бурлящее море общения со «сверстниками». И это оказалось невероятно трудным испытанием для психики взрослого человека.       Вы никогда не вспоминали себя подростком? Увы, в свои тридцать пять мне уже казалось, что и ребенком я не сильно отличался от себя сегодняшнего. Но взрослый и подросток — это небо и земля.       Тупые однотипные разговоры, чаще всего ни о чем. Раздражающий смех по поводу и без, даже не смех — громогласный гогот. Позерство и рисовки при виде девчонок (неужели я сам был таким же придурком и так же жалко выглядел? Зависал с дебильной рожей, краснел, потел, заикался и жадно втихаря пожирал глазами намечающуюся грудь соседки по парте?)       А эти сомнительные фантазии, смело выдававшиеся за правду, даже если они абсолютно неправдоподобны и слушать их просто невозможно. Когда Блэк бравировал своими мнимыми любовными победами, мне всегда сначала хотелось смеяться до колик, а потом заткнуть уши от стыда и сбежать, чтобы его позорище меня не касалось — а что, все же не посторонний человек — вроде как друг. Теперь я понял, почему сестра всегда краснела и смущалась, когда племяшка, вдруг, брякнет что-то в своей детской наивности при взрослых. Первое время, пока привыкал, меня тоже мучила стыдоба за окружающих, словно это я сам при всех облажался.       Дурной авантюризм, опять же. Тот же Блэк с Поттером не могли усидеть на месте и сорока минут. Только сядешь за конспект, как Сириусу становилось скучно и включался генератор бессмысленных идей.       … — А давайте сейчас, пока девчонки в душе, украдем трусы у толстухи Мэри, покрасим в красный и сделаем из них флаг… Или отдадим обратно, если она даст посмотреть сиськи…       … — Или, давайте проберемся в каморку Филча и насыплем ему в кровать чесоточный порошок, и он завтра будет скрестись, как его шелудивая кошка… О! Или колданем, чтобы у его уродской кошары, как в прошлый раз, вся шерсть отпала, вот он снова побегает…       … — А может подкараулим Нюниуса и заколдуем, чтобы его шнобель целый день запах дерьма чувствовал? Или лучше… пусть от него дерьмом воняет… Хотя нет — у нас как раз со слизнями пара после обеда…       И еще много подобного идиотизма. И на кой мне сиськи какой-то Мэри? Чего я там не видел? А Филч? Какое мне до него дело, и кошка реально ни при чем — если старик достал, так ему и мсти, а не на животине отыгрывайся. Нахрена столько лишних телодвижений ради полной фигни и двух смешков. Лучше, как по мне, провести время с пользой за изучением магии — там столько всего, что и за жизнь не познаешь.        Опять же, бесчисленные цепляния к любому, высмеивание, насмешки и сплетни, драки и разборки — просто так, без всякого повода. И уже не говорю, что нормально детишки говорить абсолютно не умели, особенно малышня — орали друг другу, даже если рядом стояли. А когда смущались смотрели в пол и мямлили, так, что слова не разобрать.       Короче, находился в постоянной смеси раздражения, сдерживаемой иронии и подавленного смеха. Разговаривать в школе оказалось абсолютно не с кем и особо не о чем, разве только по учебе, и библиотека стала моим новым убежищем.       Уроки нравились, и планку прежнего Люпина не снизил. Колдовство давалось легко — с возвращением памяти тело слушалось как собственное, словно всю жизнь магичил. Правда, понаблюдал и понял, что действую как магглорожденный. Местные колдовали на автомате, даже переодевались с помощью магии, и сумку школьную собирали. А я, по старой памяти, порывался многое руками делать. Не призвать предмет, а сходить за ним, отряхнуть мантию не чарами, а рукой. Для меня палочка как инструмент была — нужно выкопать яму — руками же не вскопаешь — достал лопату, потом отложил ее. Никак привыкнуть не мог.       Но потом, я совместил в уме подходящую привычную мне ассоциацию и представил себя киборгом, у которого рука, это универсальный механизм меняющий по запросу форму и функции. Нужно оружие — станет оружием, нужен пылесос — пылесосом. И так быстро привык, словно палочка — это естественное продолжение руки.       Магичить мне нравилось — это такие возможности, прямо дух захватывает. Хочется все и сразу выучить и быстрее опробовать. Думаю, это увлечение мне тоже помогло адаптироваться — новые знания, неведомые возможности, и ни минуты свободного времени для сожалений и раздумий.       Люпин по всем предметам успевал, а мне больше нравилась Трансфигурация и Чары. Руны внушали уважение — там такие перспективы, что я сразу на них подналег. При сочетании рун и чар можно все зачаровать — от сумки до дома. Купил у магглов дешевую брезентовую палатку, поколдовал, и хоть дворец на тридцать комнат обустраивай. Магия — это реально вещь! С ней и на Марсе не пропадешь.       А вот Зелья мне не зашли, хотя все добросовестно по учебнику делал и заслуженные баллы за урок получал. Нет, предмет нужный, но все дело в моем нечеловеческом нюхе, да и в брезгливости. В них такие тошнотные ингредиенты входили, что блевать тянуло — глаза, слизь, мозги, сопли со слюнями, шерсть. Нет, лучше зелья в аптеке покупать и особо не думать из чего они состоят.       Впрочем, они мне не особо требуются — у оборотней бешеная регенерация. Они не стареют, не болеют и почти бессмертны, как вампиры. Убить их можно только размозжив голову или попав в сердце, что при их реакции почти невозможно.       Как прочел в паре найденных в Запретной секции книг, оборотни — это симбиоз зверя и человека. После заражения Проклятой кровью в человеческом теле поселяется зверь, благо, он активен только в полнолуние, а в другое время спит. Они никогда не пересекаются и не контактируют, но человек приобретает некоторые черты характера и поведения свойственные зверю, а зверь перенимает подобие разума и некоторые ощущения от человека.       Например, он может знать, что в доме человека ему безопасно, и будет там прятаться и охранять территорию как свою. Или реагировать на любовную пару человека, как на часть своей стаи, что, впрочем, не помешает ему ее найти и изнасиловать, если ночь полнолуния выпадет на время гона. Или просто разорвать, если она его будет раздражать или, если его зверь относится к буйным, и при обращении жаждет только крови и убийств.       Короче, по идее, даже в образе человека волк влияет на носителя, но не напрямую, а придавая ему поведенческие черты зверя и оказывая влияние на темперамент и эмоции.       Этот процесс — симбиоза, заканчивается примерно через год после первого обращения. Но Люпин с детства пил подавители — типа успокоительных, и тормозящих реакции. На обращение они не влияли, а в обычной жизни он не так ощущал влияние зверя, хоть и платил за это некой вялостью, ухудшением самочувствия и настроения.       Он ненавидел своего волка и не хотел быть оборотнем и перенимать у него даже годные и полезные черты и возможности. Может потому выглядел всегда немного жалко и смахивал на слабака. Я и сам сначала считал его слабохарактерным мямлей… пока воспоминание о нападении оборотня не увидел, и сам впервые не обратился.                                                                                           ***       Пацан в детстве ничем от других пацанов не отличался. Шебутной и любопытный. Умненький и любознательный, как все дети, такой же непоседа и почемучка. Да и магически силен, хоть и полукровка. С малых лет умел своими способностями пользоваться — его отец с детства учил, как его самого — его отец. Лайелл сыном гордился и пророчил достойное будущее.       А потом, как-то ночью, к Ремусу в окно здоровый волк вломился и напугал до полусмерти. Окно высадил и в плечо вцепился — хотел утащить с собой. Хорошо отец подоспел и спугнул монстра. Вот с той поры Ремус и изменился. От ран его вылечили, а ужас от случившегося остался навсегда. Тем более, что вскоре мальчишка впервые обратился.       Как это — быть волком человеческая память не сохраняет. Когда зверь телом рулит, сознание человека, как бы, спит. А вот сам оборот тот еще ужас, даже для меня — взрослого лба, что уж за пацана говорить, которому еще пяти не исполнилось.       Тело само-собой выкручивает и ломает, больно, страшно, сам ты его контролировать не можешь, орешь, зовешь маму, просишь помощи, а другие помочь не могут. Мать рыдает в голос, отец воет как безумный и лицо себе царапает. И остаешься ты один на один с болью и ужасом, а что потом не помнишь, как в яму проваливаешься. В общем, не для нежной детской психики дело.       Короче, пацан тогда в чем-то сломался. Понял, что навсегда стал другим и уже ничего как прежде не будет. Любящие родители как раньше счастливо не смеются — притворно улыбаются, притворно радуются, словно все хорошо, а сами взгляд отводят, все время тревожатся, плачут украдкой, и раз в месяц молча отводят тебя в подвал, где с тобой страшное и больное происходит.       Так что, по сути, пацан с первого оборота остался один на один со своей болью и ужасом, хоть и при любящей семье. А семья и правда любила своего единственного сына, даже, когда он оборотнем стал. Мать-то у Люпина маггла и ей не просто было магически одаренного ребенка носить и рожать — тяжело он ей дался.       Дальше все только хуже стало. Лайелл не стал сына в министерстве как темную тварь оформлять, хотел скрыть факт нападения, чтобы облегчить ему жизнь и дать шанс впоследствии подняться. В комитете по учету полный беспредел творится. На зарегистрированных оборотнях опыты ставят без права отказаться — лекарство ищут. Многих до смерти залечили, а кого и на ингредиенты пустили. Детей могут и вовсе из семьи изъять. Вот отец Люпина и укрыл сына от властей.       Но в деревне, где они тогда жили, слушок прошел, да и сами маги стали кое-что странное замечать. Когда ты коленку ободрал, а через десять минут от раны и следа не осталось. Или, когда Ремус легко мог по запаху угадать что у кого на обед было, или на улице, какой дядя от какой тети идет — он же еще не соображает что кому говорить, и где промолчать, а по полнолуниям пацан все время болеет…       Люди стали шушукаться и запрещать своим детям с Ремусом играть, так, на всякий случай. Да и родители тоже ласково настаивали, чтобы он дома сидел. И оказался пацан в полном одиночестве. Из друзей, только мать с отцом, и старый книзлл. Да и того вскоре не стало.       Лайелл сына в подвале дома запирал, на магию. А через полгода Ремус из подвала вырвался — дверь с петель сорвал, и котейке конец пришел, да и отца только чудом не поранил. Тот не думал, что за полгода зверь в маленьком сыне настолько окрепнет, что защиту скинет.       Сам пацан ничего потом не вспомнил, вот только беременная мать после зрелища кровавых ошметок кота и нападения кровожадного монстра, ребенка скинула и от сына шарахаться стала, когда ее откачали.       Лайелл потом память жене поправил втихаря и она прежней стала, но счастья это их семье не прибавило — Ремус помнил чья во всем вина, не маленький. Да и отец теперь на сына с опаской смотрел.       Трагедию списали на магический выброс, чтобы люди не шушукались, но все равно, года не прошло, как семья Люпин на родину жены перебралась, в Кардифф, подальше от сплетен. А у Ремуса тогда окончательно психика поехала. Он стал считать себя монстром — опасной тварью, и больше всего боялся проснуться однажды в доме с останками отца и матери. Налегал на подавители и окончательно поставил на себе крест.       На новом месте родители пацану запрещали с ровесниками общаться, чтобы он себя не выдал, он и не возражал — сам боялся навредить. И маленький Ремус все детство за книгами провел и даже смирился со своей незавидной участью. Отец ласково и навязчиво нудел об осторожности, что только усиливало в пацане чувство вины за свое существование. Он теперь жил — словно оправдывался. Лайелл и магии обучать его сам собирался, но тут, неожиданно, Дамблдор появился.       Директор откуда-то знал, что Люпин оборотень, но решил рискнуть предложить мальчику место в школе, и смог уговорить родителей сына отпустить, хоть тот и не хотел ехать. Но директору удалось всех убедить в безопасности затеи, и родители сына отпустили — такой шанс на нормальную жизнь! Только дурак им не воспользуется.       Короче, Люпин, впервые, как нормальный ребенок-маг, в школу приехал. Но его комплекс вины и страхи никуда не делись. Людей он избегал, общаться не собирался. И скользить бы ему и дальше незримой тенью, и торчать безвылазно в библиотеке прослыв тихоней и ботаником, если бы судьба не подкинула ему в соседи по спальне Джеймса, Сириуса и Питера. Они стали его первыми и единственными друзьями за всю его недолгую жизнь. С ними он чувствовал себя почти нормальным. Они шалили, проказничали, нарушали правила, бродили ночами по школе. С ними он ожил, хоть всегда помнил, что он кровожадный монстр. С друзьями его проклятье стало легче переносить, оно на большую часть месяца стало — просто «пушистой проблемой». И за это невероятное ощущение нормальности он был ради них готов на все.       Вот и вся невеселая история.       Я же, может по незнанию и от растерянности, подсчитал плюсы и принял своего зверя почти сразу. А чего жилы рвать и время тянуть — если тебе только одну ногу дали, то вторая все равно не отрастет, так приспосабливайся, выживай, а не ищи препятствий, и не ной. Нужно играть той картой, что сдали, и попытаться выиграть.       Это решение не только сократило мой откат и ломку от трансформации, но и человеческие ресурсы постепенно усилились почти до звериных. Что было здорово, но и приносило проблемы.       Например, я не мог прикасаться к железу без внутреннего содрогания. Даже тихое его звяканье на уроках резало уши и провоцировало внутренний страх и агрессию. Оно для меня невыносимо воняло ржавчиной, даже без ее признаков. От девчонок во время месячных несло парным мясом, от парней, через освежающую воду и чары — разило потом и адреналином.       Обилие и смешение запахов раздражало нос настолько, что я мог разозлиться без причины на хорошего человека, только потому, что его запах раздражал моего зверя.       Зельеварение по этой же причине превратилось в каторгу, как и Травология, где тоже хватало специфической вони от испарений, пыльцы, и экзотических растений, хотя на драконий навоз я реагировал спокойно — только щекотало в носу от резкости.       На уроках по Уходу тоже были свои проблемы. Животные меня не боялись и не шарахались, но и не доверяли, и не подпускали — словно знали, что я оборотень. А некоторых мне хотелось поймать. Когда профессор Кеттлберн выпустил в загон пегаса, мне непреодолимо захотелось его догнать. Еле сдержался. Причем, не загрызть, а просто догнать — этакий азарт бегущей цели — смогу ли.       В общем, проблемы у меня были, как и у всех, но жизнь, между тем, потихоньку налаживалась, и я вполне привык к новой личине.       Главной проблемой оставались друзья. Я старался больше загружать себя обязанностями старосты и учиться, но совсем отмахнуться от нашей дружбы и общения не мог. Хотя постепенно, но верно, менялся. Да и оправдание моему изменившемуся поведению было — почти убили и сам чуть убийцей не стал, из-за придури Блэка.       Тут всплыла еще одна проблема. Я, как бывший кинолог, к сожалению, не мог влиять на своего зверя, но мои знания не оказались бесполезными и помогли понять поведение прежнего Люпина и мое собственное.       Оборотень — волк, и его поведение обусловлено видовыми особенностями псовых. Волк может быть одиночкой, но приближенных к нему он считает стаей. И тут все зависит от самого волка. Он может быть Альфой в стае, а может занять в ней соответствующее место, признав главой кого-то другого.       В стае Люпина вожаком всегда был Поттер. Он первым протянул Ремусу руку дружбы, был не так импульсивен и непредсказуем, как Сириус, и более разумен. С ним Ремусу было спокойно и он чувствовал себя под защитой.       После него — генералом, шел Блэк — отвечавший за «охоту». Питер и Ремус делили последние места «пришлых» волков в стае, полностью зависящих от старших. Их тоже брали на «охоту», хоть их прямого участия и не требовалось. И Люпин, подчиняясь, не мог возражать вожаку и его генералу, хоть и не горел желанием заниматься глупостями — в этом мы с ним похожи. Но перечить означало — выйти из стаи, а Люпин не мог себе этого позволить. Мародеры были его первыми и единственными друзьями.       У меня хищнические инстинкты усилились. Да, я все еще считал стаю своей, но… прежние роли меня не устраивали.       После освоения Мародерами анимагии и превращения Блэка в собаку Люпин испытывал к нему сильную привязанность, смахивающую на зависимость — как слабой особи к сильной. Для меня же Блэк, образно говоря, был собакой, пусть и большой, но никак не конкурентом волку-оборотню.       А Поттер и Петтигрю в моих глазах и вовсе считались добычей — Джеймс достойной и лакомой, а Питер слишком мелкой — баловством. И никто из них не мог быть моим Альфой и требовать подчинения. Это было бы унизительно для моего зверя. Это я мог их опекать, если бы захотел.       Я сильно изменился, и мои друзья не могли этого не заметить, хоть я и пытался действовать без нахрапа. Но даже простые возражения вызвали удивление и возмущение.       Они знали мою тайну и не отвернулись — и я был благодарен, пусть и не без расчета — мне не хотелось бы, что бы они от обиды разболтали мой секрет всем. Попасть на учет в отдел учета темных тварей желания не было. Впрочем, пока они не зарегистрируются, то их тоже можно прижать незаконной анимагией. Ну это так, на случай, когда совсем аргументы закончатся.       Потому, я не мог им мешать напрямую зло потешаться над учениками, но теперь никогда с ними не таскался, когда они шли на дело. Не участвовал и не поддерживал их розыгрыши, а когда они в спальне смаковали подробности — молча уходил, или, если доставали, прямо высказывался о сомнительном чувстве юмора Блэка — он всегда являлся зачинщиком приколов.       Потом мы с ним не слабо сцепились из-за Снейпа.