Лютич — сын луны

Вечером отнес Снейпу рецепт зелья. Оно было не особо сложным — почти обычный травяной отвар из вполне доступных ингредиентов. Главным компонентом и катализатором превращения была капля собственной крови, лунный свет, и заковыристая словесная формула прочитанная непосредственно над готовым зельем.       Настаивалось оно цикл — от полной луны и до следующей. Потому я торопился быстрее покончить с этим делом до ближайшего полнолуния, чтобы лишний месяц не ждать. Потом, когда Снейп выпьет первую дозу, ему долго ещё будет не до общения с подругой, и не до слежки за нашими, а за своими я присмотрю. Он парень упертый, будет стараться днём и ночью, пока не получится.       Джеймс и Сириус анимагию за семь месяцев освоили, а Питер, с их помощью, за девять, надеюсь, Снейп, тоже не раньше справится, и в школе до летних каникул поспокойнее будет.       И мне тогда времени больше на себя останется — у меня только-только все началось с Лили, и ее прилипчивый друг, откровенно говоря, мешался под ногами. Так что, тут я убивал двух зайцев разом.       Рецепт нарыл Блэк, на чердаке собственного дома, в старых дневниках своего предка. Тогда, летом третьего курса, он ещё навещал родню на каникулах.       Это была личная, экспериментальная разработка с сомнительным результатом, написанная на ветхом рассыпающемся пергаменте, хоть дедок восторженно писал, что у него, вроде как, всё получилось. Но спросить и убедиться было не у кого — все свидетели давно мирно почили и унесли ответы в могилу.       Разумеется, безбашенному Сириусу идея понравилась, а наши охотно ее подхватили. В отличие от официальной версии обучения анимагии, более сложной и нудной, эта была проще, но сжирала много магических сил, и требовала постоянного умственного напряжения и контроля — для слияния со своим зверем во время медитаций.       Зверь высвобождался постепенно, по мере ощущения его сущности в теле человека.       Сначала нужно было, образно говоря, как бы, нащупать его в себе — ощутить, потом, вытащить наружу, а после, затолкать обратно и научиться доставать и убирать по желанию.       Парням показалось блестящей идеей стать анимагами и составить мне компанию, якобы, чтобы я не чувствовал себя одиноко во время полнолуний.       Прежнего Люпина это умиляло, и он был безмерно им благодарен, а у меня волосы от запоздалого ужаса шевелились от их безрассудства.       Во-первых, они решились повторить никем не проверенный рецепт, пылившийся в сундуках лет сто, а то и больше.       Во-вторых, оборотень не собака, а темная тварь, его приручить нельзя, взбесится — и не остановишь ничем.       Детишкам повезло, что Люпин на подавителях сидел, и Помфри его перед обращением успокоительным накачивала до состояния полу-овоща — зверь хоть и озлобленный, но сильно ослабленный, да и стая, опять же, своя, и вожак — непререкаемый авторитет.       Этим чудом и спаслись — удачливые засранцы.       Лично я так рисковать не собирался, ни друзьями, ни собственным здоровьем.       Зелье было готово уже через два дня — Снейп, похоже, по-быстрому натырил ингредиентов у Слагхорна в лаборатории — торопился, пока я не передумал.       В магическом мире не принято собственные наработки другим отдавать. Каждый хочет свою силу увеличить и преимущество перед другими магами получить, только свой род укреплять.       А если и отдаст, то только под клятву о неразглашении и немалые деньги, или равноценный обмен. А тут такой удачный случай подвернулся — халява, вот пацан и подорвался.       Впрочем, я так и подозревал, и успел все расчёты сделать и таблицы заполнить.        По всему выходило, что Снейп станет змеей, хотя я полагал, что летучей мышью — он и в жизни вылитый упырь, только клыков не достает, да и подземелье, опять же… Или ёжиком — такой же необщительный, колючий и все время раздраженно фыркающий. Но схема змею показала, не удивлюсь, если ядовитую.       — Ну вот, все… Держи, ужик, — передал ему расчёты, и размял плечи, затекшие от долгого стояния над котлом — закрепление формулы процесс не быстрый. — Теперь перелей во флакон и выстави в ночь полнолуния на окно, чтобы на него свет луны попадал, но так, чтобы его никто не видел. А то подольют тебе чего, а я виноват буду.        — Сам ты ужик, — беззлобно огрызнулся пацан, но любопытный нос в расчеты сунул, — надо же — змея, ладно, хоть не жук или крыса. Люпин, а зелье точно сработает? Ты его на себе опробовал?        — Я оборотень, неуч, — фыркнул от смеха, — на мне оно точно не сработает — у меня уже есть выраженная звериная форма. И потом, в рецепт входит порошок корня аконита, а я от него загнуться могу. Хочешь меня отравить? Но не ссы, рецепт проверен на сто процентов — отвечаю. Ладно, пойду, пожалуй, — добавил потягиваясь, и позевывая направляясь на выход, но в дверях притормозил.        — Кстати, спросить хотел. А что, шерсть оборотня и правда такая ценная?        — Конечно ценная, — сварливо ответил тот, подняв на меня быстрый взгляд, — как по твоему ее добывают?       Логично, — подумал, вспомнив, как после моего обращения по комнате валялись клочки шерсти. Интересно, куда они потом делись? Мне самому тогда, как-то не до уборки было.        — Но я читал, что отдел учёта регулярно получает шерсть от тех немногих оборотней, что зарегистрировались. Это обязательный министерский взнос — плата за поиск экспериментального лечения.        — Не знаю, что ты там читал, — презрительно скривился Снейп, ухмыльнувшись с долей превосходства, — но министерство отслеживает только официальные поставки ингредиентов, для легального производства зелий, а шерсть ценится как раз для запрещенных составов. И на черном рынке ее всегда не хватает, потому, стоит она дорого.        — Слушай, я как-то не очень в зельях. А в какие она вообще идёт? — с удивлением поинтересовался я. —  Не помню, чтобы мы варили что-то с шерстью оборотня.        — Ещё бы, — насмешливо фыркнул Снейп, — кто будет переводить ценный редкий ингредиент на тупых школьников. А шерсть идёт почти во все зелья высшего порядка, где требуется повышенная регенерация. Заживляющие, омолаживающие, тонизирующие…        — Ладно, ладно, я понял, — перебил, заметив, что Снейп воодушевился и собрался болтать бесконечно — видимо, действительно любит зельеварение. — А ты продать сможешь, ну, если я немного достану? Самому светиться, сам понимаешь…        — Прибыль пополам, — тут же не растерялся ушлый пацан, даже не пытаясь скрыть довольную рожу.        — Договорились, — иронично усмехнулся, и потопал на выход.       Время пролетело очень быстро, не успел оглянуться, как снова полнолуние.       На этот раз все прошло по прежней схеме, только я решительно отказался от всех зелий мадам Помфри, да и чувствовал себя не в пример лучше — прежнее мое уныние сменилось бодростью, пусть и с долей раздражительности и вспыльчивости.       Но мне так больше нравилось, чем меланхолия и нытье. И попросил зачаровать дверь понадежнее, от всяких придурков.        При трансформации опять пришлось помучиться — наверное, к этому нельзя привыкнуть, а утро принесло полностью разгромленную комнату, новые шрамы, слабость — словно тебя через дробилку пропихнули, и несколько клочков шерсти на стенах и полу. Я их тщательно собрал, хоть на ногах не стоял, и припрятал в чудом уцелевший носок.       Отлежался положенные два дня в Больничном крыле, получил свои пять золотых, после тестов довольной медички, и вернулся в школьный социум. У меня были дела поважнее — я начал оказывать первые робкие знаки внимания Лили Эванс.       Решил не торопиться и начать издалека, перенести основную атаку на лето, подальше от завистливых глаз, и, если все получится, вернуться в Хогвартс уже официальной парой. Уступать ее другому решительно не собирался. У меня были самые серьезные намерения, а чувства, что испытывал к этой замечательной девушке, удивляли меня самого — просто не подозревал, что я на них способен.       Это далеко не первая девушка в моей жизни, но я никогда не испытывал ни к одной из них и малой доли того, что чувствовал к Лили. И мои чувства только крепли, по мере того, как мы сближались и я узнавал ее лучше.       С попаданием в это тело я был бесконечно одинок, хоть старался об этом не думать, загружая себя делами и учебой, только, чтобы не ощущать этого стылого холода.        Благодаря воспоминаниям всё вокруг знакомое, но все чужое — чужой мир, чужие друзья, родители, воспоминания, обязанности, даже одежда — чужие тряпки на чужом, хоть теперь уже моем, теле. Столько моего — и ничего… ни одной нитки своей…       Ничего, кроме эмоций и смутной памяти, что я другой человек, но и эту малость не мог показать людям, ведь им всем нужен тот Люпин, которого они знали.       Мать писала мне длинные ласковые письма полные заботы и нежности, казалось, ее не смущало, что ее сын оборотень. Но будет ли так же беззаветно любить меня эта женщина, если узнает, что я не он? Не тот, кого она носила и рожала. Даже, если я все ещё плоть от ее плоти, если, даже, брошу к ее ногам весь мир, я буду ей не нужен, и никому из знакомых, кто знал прежнего Люпина.       И я носил эту чужую маску не снимая, давая всем то, что они хотели, задыхаясь, и мечтая, что закончив школу уеду туда, где мне не придется притворяться, где я, даже будучи Люпином, буду собой.       И Лили стала в школе для меня нежданным спасением, той единственной, перед кем я не притворялся, даже нося чужую личину.       Да, ей всегда нравился Люпин, но влюбилась она уже в меня. Я не забрал ее у него, как все остальное, а завоевал сам, и ее чувства принадлежали только мне одному.       Теперь просыпался окрыленный, зная, что в этом чужом мире появился кто-то мой — родной и близкий человек.       Но я не спешил рассказывать ей свой секрет. Хотелось, чтобы Лили сначала научилась мне доверять, и полюбила, прежде, чем она узнает мою неприглядную тайну и все закончится ещё не начавшись.        При всех несомненных достоинствах, ей, как и всем подросткам, были свойственны и недостатки молодости. Она мыслила с привычным юности максимализмом, и отличалась непримиримостью и резкостью суждений. Обличала с жаром, защищая правду, как и все вокруг.        И эти дети могли себе это позволить. Они пока жили в блаженном неведении, не теряли, не видели жестокости, не ведали разочарований и падений. Жизнь не забирала их близких, не корежила их самих, друзья не предавали, любимые не изменяли. И в их чистоте и наивности им было позволено яростно защищать свет, ибо они и сами были светом. Потому я не мог открыть ей правду теперь.        Признаю, это было не совсем честно по отношению к ней, но я не мог рисковать и потерять ее навсегда.       В ее идеально-правильном и благословенном ангелами мирке, все носили сияющие одежды, и не было места темным тварям и проклятой крови. Никаких сомнений и компромиссов — только белое — к чему нужно стремиться, и чёрное — от которого нужно держаться подальше.       А мне сначала хотелось, чтобы она почувствовала себя со мной в безопасности, поверила моим чувствам, проверила намерения. Поняла, что в учебниках не всегда пишут правду, и всего двенадцать проклятых дней в году не делают меня темной тварью, и не могут перечеркнуть триста пятьдесят три солнечных счастливых дня, каждый из которых я посвящу ей одной.       Чувствовал, что Лили тоже ко мне подсознательно тянет, что я ей очень нравлюсь. Да она этого и не скрывала, робко демонстрируя симпатию своей доверчивостью и искренностью, без всякого девчачьего жеманства. Она вообще была очень настоящей и правильной. И мечтал, чтобы она настолько влюбилась, что совсем потеряла голову, и ей бы стало все равно, на мою «пушистую проблему».        Лили была сострадательна и справедлива, и я, в дальнейшем, всерьез рассчитывал на эти чувства, надеясь, что они позже примирят ее с моим обманом.       Знал, что никогда ее не обижу, смогу защитить и сделать счастливой. И теперь нужно было убедить в этом Лили, показать, что она не ошибется, выбрав меня, кем бы я потом не оказался.       Начал с малого — добавил искренней заинтересованности, немного невинного флирта, мягких и одобряющих улыбок, неловких смущающих прикосновений, многозначительных взглядов. Это привнесло волнующую искру интимности и томительного ожидания в наши зарождающиеся отношения.       Играл ли я? Да, играл, и играл виртуозно, и мне совершенно за это не стыдно.       Я уже успел пожить, и даже умереть. Пусть этому телу шестнадцать, но себя, свои чувства, намерения и желания я знал. И эта игра нужна была не мне, а ей, чтобы она поняла свои чувства и приняла решение.       Я знал девушек. Знал, как им понравиться, как выгодно показать себя, удержать интерес. Что за определенным моим действием последует конкретная, нужная мне реакция и эмоция.       Но играя я был искренен, и действовал скорее подсознательно, на инстинктах, чем рассчетливо, и уж тем более, не цинично.       Звериная суть торопила — быстрее присвоить, заявить свои права — моё! Но я терпеливо выжидал до лета, и все из-за Мародеров.       Проблема была в моей зависимости от них. Они знали мою тайну и легко могли усложнить мне жизнь в школе, да и после, тоже. Я был полукровкой-оборотнем, а Поттер и Блэк — наследниками старых богатых родов. Конечно, они когда-то снизошли до Люпина и взяли его под крыло, как и полукровку Питера, но иллюзий не строил — не будь я оборотнем, Блэк забавлялся бы со мной от скуки так же, как он себе позволял это с Петтигрю. И мне приходилось об этом помнить и сейчас, когда я молчал, прикрывал их задницы от заслуженного наказания, и закрывал глаза на их проделки.       Поттер был заинтересован в Эванс и ревностно следил за ее симпатиями и привязанностями. Но не от большой любви, а из-за спортивного интереса и азарта победы.       В школе был распространен тотализатор, и почти все парни участвовали в самых разных ставках. Лили не обращала на Джеймса внимания, не восхищалась спортивными достижениями, не восторгалась со всеми розыгрышами Мародеров, как другие девчонки, мечтающие начать с ним встречаться. Наоборот, всегда прямо утверждала что он хулиган, шалопай и шутки у него не смешные и злые.       Это очень отличало ее от других девчонок, и, не смотря на то, что Джеймс считал Лили занудой без чувства юмора, она не давала покоя его мыслям. Ему, баловню судьбы с детства привыкшему к обожанию, никогда в жизни не знавшему отказа, было непонятно, что он может кого-то раздражать и, уж тем более, не нравиться.       Дружеские подколки парней о его сомнительной неотразимости и привели к появлению ставок. И вот уже два года они только возрастали. Все с жадным вниманием ждали, когда неприступная крепость падет.       Согласие Лили пойти на свидание с Поттером в Хогсмид стоило пятьдесят монет, начать встречаться — сто. Не то, чтобы, ему нужны были деньги, но семейная честь и самолюбие не позволяли отступить, и он, с ослиной настойчивостью продолжал предлагать Эванс прогуляться в Хогсмид. Не удивительно, что она откровенно называла его зазнавшимся придурком и задавакой, раз он не понимал откровенного посыла пойти к лешему со своей никому ненужной навязчивостью.       Конечно, Джеймс признавал, что Эванс красивая яркая девушка, но больше этого он не видел. Его внимание старались привлечь не менее красивые девушки его круга, и Лили привлекала его лишь своей неприступностью и желанием победы, иначе, он бы уже давно потерял к ней интерес.       Хотя, я уверен, что пообщайся он с ней поближе, он бы и сам не смог устоять перед ее обаянием, и искал бы ее внимания абсолютно искренне. Лили невозможно было не любить, настолько настоящей она была.       Но в шестнадцать парни редко видят дальше симпатичного личика, да и ценят в девушках совсем другое. И мне было сложно сдержаться, когда вечерами, понтуясь перед парнями, Поттер хвастался, что Эванс сама будет за ним бегать, когда поймет, что магглорожденой без покровителя в магическом мире придется туго, какой бы умной и правильной она не была.