Пока ты не дашь своё согласие...

То, что должно было стать коротким брифингом, превратилось в нотацию о важности выбора партнёра. Когда Гарри бросил Малфою, что от Рона у него секретов нет, он соврал. Он ни из чего не делал тайны, но и посвящал друга не во всё. Ему тяжко пришлось находиться рядом: пока Поттер занимался личностным ростом и самообразованием, Рон жил жизнью обычного молодого человека. Пьянки, девушки, азарт, вкус жизни. Он, конечно, тоже взрослел, но больше из жизненного опыта, и понимание себя приходило от прямого столкновения с реалиями жизни. И в отличие от Гарри, Рон эти реалии воспринимал субъективно, не пытаясь понять, почему те или иные события так отражаются на нём и находят определённую реакцию. С годами Рон понял, что его друг изменился до неузнаваемости, но по своей простоте заметил это только, когда столкнулся с результатами его работы над собой. Аврор Поттер ушёл на практику к невыразимцам, а аврор Уизли всё ещё был в самом первом ряду новобранцев. Конечно, Гарри тянул его за собой, но иногда Рону казалось, что тот делает это из благотворительности. Или из опасения остаться одному. Но уж точно не из той бескорыстной дружбы, что раньше. Рон не строил иллюзий, что на самом деле так же хорош, как Гарри. Но он нашёл свою нишу, точнее, прислушался к совету Поттера идти по карьерной лестнице в силовой поддержке. У него неплохо получалось на боевых вызовах, а ещё неплохо получалось передавать свой опыт, а потому он был в подчинении у Карла Розье, которого Гарри пригласил для построения отдела боевых и особых операций. Со временем Рон заслужил авторитет и больше работал с особенно щекотливыми ситуациями. Именно об одной такой и хотел поговорить Поттер, понимая срочность вопроса и неуместность решения его в стенах Министерства, но сначала ему пришлось выслушать мнение друга о том, с кем Гарри явился на встречу. И Поттер, услышав идеи Уизли, мягко сказать — офонарел. Потому что никогда не смотрел на эту ситуацию под подобным углом. И будь он всё ещё «тупым гриффиндорцем», отмахнулся бы и забыл. Но он больше им не был. Что и привело его на кресло возле своей постели, на которой сейчас спал Драко, словив приход от смеси Бадьяна в успокаивающей настойке и виски. Вопрос, нарочно ли Малфой это устроил, или это случайность, ещё предстояло выяснить, но сейчас актуальнее был другой. Рон поставил его в тупик, спросив, не повторяется ли история шестого курса. Он пояснил, видя искреннее удивление друга, что тогда Гарри вёл себя так, будто Малфой был девчонкой, которую он хотел уложить в постель, а она всё не давалась. В его тираде было достаточно глупостей, но то зерно, что Поттер уловил, дало свои ростки. И сейчас, наблюдая за тем, как мерно поднимается и опускается грудная клетка его пока не состоявшегося любовника, он вспоминал, размышлял и пытался понять, что происходит. А ещё понять истинные причины своих поступков в прошлом. Ведь Рон и про его помощь Малфоям во время судов упомянул. И про поддержку Нарциссы, пусть и не очевидную, но достаточную, чтобы женщину оставили в покое. Относительном, но безопасном. Гарри анализировал свои действия и понимал, что если сложить их в логическую цепочку, то в ней отсутствовало одно очень важное звено. Всё это не могло быть только из уважения к древнему роду, уважения к последнему его наследнику. Часы размышлений привели его к удивительному выводу. Если говорить просто, то Драко Малфой ему нравился. Вот таким наивным подростковым языком можно было точно описать, что стало причиной такого поведения Поттера. Вот к какому выводу пришёл Гарри, после сегодняшних событий. В юности у него не было возможности задуматься о своей ориентации. Сомневаться в ней. Определить её. Дурсли, с их консервативностью, даже не упоминали об альтернативе, а Уизли, как единственный пример семьи перед глазами с самого детства, вообще исключили вариативность. Это потом он узнал о Перси, потом осознал, что есть выбор. Или не выбор, а просто другой вариант… Понять природу своего интереса к Малфою на шестом курсе у него почти не было шансов. Мысли были заняты тайным заданием Дамблдора, подозрениями, страхом, Волдемортом. Уже потом, возвращаясь в свои воспоминания в качестве своеобразной терапии, он видел и Оливера Вуда с Виктором Крамом во время Тремудрого турнира, и парней в раздевалке, но в тот момент в его голове словно срабатывал какой-то фильтр, и вся эта информация оставалась нераспознанной. Не связной. Даже возможность таких отношений в его голове не существовала. Как мог он понять свою симпатию к парню? К врагу? Как мог он принять её, да хотя бы точно определить суть этого навязчивого стремления видеть его? Так что, да, в школе Драко ему нравился. Не пошло, не похабно. Он привлекал его, притягивал взгляд, был симпатичен. Его энергетика была настолько чуждой, но интересной, что Гарри мог часами следить за ним. И да, пожалуй, это было похоже на влюблённость. Или одержимость. Но после слов Рона о тенденции, Поттеру пришлось признать, что скорее всё же подавленные чувства провоцировали его на все эти «бескорыстные, добрые дела» по отношению к Малфоям. Гарри был на всех судах, где его показания были необходимы. Но для Малфоя, и правда, сделал больше. Взял слово, высказался перед Визенгамотом, и это был, по сути, его первый шаг в политической карьере, вот только сделал он его неосознанно. Потом грамотно использовал и усилил своё влияние среди сильных мира сего мудрым и осторожно либеральным подходом, заодно заработав себе очки и у сочувствующих, воспринявших уважение к проигравшей стороне, как проявление благородства, а милость к своему школьному врагу — как демонстрацию примера для всех окружающих: победители за справедливость, а не за месть. Но порыв был не про это. Поттер сложил пальцы в замок и широко улыбнулся: ну надо же. Ему нравился Драко Малфой… Тогда становится понятным, почему тело так остро на него реагирует — незакрытый гештальт, да и только. Причём очевидным стало и стремление видеть в Малфое взаимность. Юный романтичный Поттер отыгрывается за годы подавления, когда не мог понять и выразить свои желания. Что ж. Это будет только полезным опытом в плане душевной гармонии. Гештальты нужно закрывать… Дальше размышления Гарри предпочёл не заводить. Потому что снова столкнулся с тем, что было для него пока неизученным — своё собственное тело и его реакции. Комплексов у него не было, но с годами тотального контроля он не знал, как справиться с тем, что в постели с Малфоем он будет почти девственником. И да, он всё ещё не хотел никого, кроме Драко. Это был отдельный повод для рефлексии, и сейчас эта тема была очень некстати, учитывая, что предмет его вожделения лежал обнажённый под простынями, а трахать труп не входило в его планы. Вместо этого он материализовал отчёты по последней операции. — Ты никогда не спишь? — тихо прозвучало в спальне, и Гарри отвлёкся от бумаг. — Эта ночь была прекрасна, Драко, спасибо… — мягко ответил Гарри, и застыл от реакции Малфоя на его провокацию. Он покрылся румянцем, испуганно осматривая помещение, но его наблюдательность ему не отказала. Постель не была смята, Поттер был всё ещё одет, и только потом он прислушался к своему телу. — Ничего не было?! — выплюнул он полувопросительно, и Поттер рассмеялся. — Конечно! Я не страдаю некрофилией. И теперь посмотри мне в глаза и отвечай: это случайность? Или ты настолько не хочешь под меня лечь? — Ты приказал мне пить, Поттер! Я хорошо помню условия контракта. Я не могу тебе перечить! — Драко шипел. Ему было стыдно, но ещё он не мог справиться со своей злостью. Вчера он стерпел комментарии Уизли, но сегодня, когда настойка больше не действовала, притворяться было в разы сложнее. Поттер нахмурился. Он молчал так долго, что Драко успел в своей голове озвучить целый монолог о беспринципности и подлости Главы Аврората. — Перевернись на живот, Драко. Эта фраза была сказана просто. Не приказным тоном, не просьбой, но и не предложением. Так, что Драко не мог ослушаться, но сам не понял почему. Он смиренно выдохнул, не зная, чего ожидать, и выполнил указание. В душе постепенно усиливался трепет. Если Поттер захотел сделать то, что у него не вышло ночью, Малфой ничего бы не смог возразить. В мыслях промелькнула надежда, что он хотя бы не станет нарочно причинять ему боль, с каждым вдохом становилось страшнее, особенно когда простыни приподнялись, обнажая его, а кровать прогнулась под весом опустившегося на неё Поттера. Несколько секунд ничего не происходило, но вот Драко скорее догадался, чем почувствовал, как рука Гарри приблизилась к его спине. Следом за этим предощущением возникло тепло от ладони, прикоснувшейся к его лопатке. Малфой закрыл глаза и попытался не дышать. Тепло медленно скользило по его спине, чуть задержалось на пояснице, а потом его ягодицу обжёг весьма ощутимый шлепок. От неожиданности Драко выдохнул, и, кажется, вместе с воздухом с его губ сорвался едва слышный стон. — Гарри, Драко. Только по имени, да? — голос Поттера дрожал, или у Малфоя были галлюцинации после полученного наказания. — Да, Гарри, — сказал в подушку Драко, испытывая отвращение от самого себя и своей покорности. Кажется, больше мотивация остаться на свободе не была такой действенной. То, что Поттер оттягивал то, ради чего Малфой оказался в его доме, в его постели, Мордред всё порази, вытягивало все нервы. В какую-то короткую секунду Драко даже пожалел, что Гарри не трахнул его только что. Пусть ему было бы больно, это бы хоть как-то смягчило его эмоции, его разочарование, его страх, его… Смятение. На самом деле это было самым выматывающим. Поттер, со всей этой его политической карьерой, благотворительностью, прекрасной репутацией, никак не вязался с тем человеком, который сейчас нежно поглаживал его ягодицу на месте удара, и скорее всего, испытывал настоящее удовлетворение от того, что у него появился шанс наказать проклятого слизня, помилованного им когда-то бедного мальчика, почти сломленного обстоятельствами. От этих мыслей стало ещё противнее, но углубиться в самобичевание ему не дал голос хозяина этой кровати. В плену переживаний Драко даже не заметил, как пропало тепло с его ягодицы, а на смену ему пришёл холодок от шёлка. — А теперь, — голос звучал отдалённо, и, повернув голову, Малфой увидел, что Поттер снова уселся на кресло, — давай мы обсудим с тобой те тонкости нашего взаимодействия, которые в контракте прописаны неполно. Ты, Драко, сейчас пообещаешь мне, что если мои просьбы могут поставить твою жизнь и здоровье под угрозу, ты озвучиваешь мне эти обстоятельства. Я не хочу допустить, чтобы с тобой случилось что-то… Что-то подобное вчерашнему казусу. Ну? Драко молчал. Слова не шли из горла, он снова чувствовал себя униженным, но хуже — чувствовал себя маленьким ребёнком, которого считают настолько глупым, что не позволяют даже мантию самому застегнуть. — Обещаю, Гарри, что не поставлю свою жизнь и здоровье под угрозу из-за твоих приказов, — выдавил он спустя несколько вдохов. И не смог не съязвить: — Но, я так понимаю, это не касается моего душевного здоровья, которое под угрозой каждый раз, когда ты ведёшь себя, как настоящий садист… Гарри улыбнулся. Малфой не видел этого и приготовился к ещё одному унизительному шлепку или даже более серьёзному наказанию, но звук мягкого раскатистого смеха заставил его открыть зажмуренные до этого глаза. Драко и не заметил, как зажмурился… — Мне не доставляет удовольствия причинять тебе боль, Драко. Я не садист, я знаю, о чём говорю… Может, слегка подразнить тебя, унизить, указать на своё место — да… А твоя боль… Совсем нет. А вот настоящее удовольствие мне доставляет видеть твой стыд, твои румяные щёки, покрасневшую грудь… И я дождаться не могу того момента, когда увижу в твоих глазах похоть и мольбу, щедро приправленные ощущением собственного позора от того, как ты течёшь от желания… А это обязательно случится, Драко, так что придержи свои «не дождёшься», «никогда…» и тому подобное. Любое тело отзывается на ласки. И с твоим я договорюсь. И ты потечёшь… И попросишь… И будешь скулить от пустоты внутри, будешь стонать, елозить по простыням, и будешь просить, чтобы я взял тебя, Драко… Вот этого я от тебя хочу. А не просто всунуть свой член в твою дырку и спустить внутрь. — Ты так уверен в себе, Гарри? — спросил Малфой, чтобы хоть что-то сказать. Его мысли и тело уже отозвались на эти образы, уже жар побежал по его венам, и дыхание чуть участилось. Но показывать это он не планировал, понимая, что это будет слишком быстрым проигрышем, что должен хоть немного ещё побороться за собственную честь. Глаза его были закрыты, руки он положил под голову и нашёл весьма удачным, что так и не перевернулся на кровати. — Да, Драко, в себе я уверен. Но если что, всегда есть нужное зелье, ведь так? И ты, как колдомедик, сам его для себя подберёшь, если мои попытки будут безуспешными. В конце концов, ты можешь оказаться орешком крепче, чем я думаю… — Малфой сглотнул, рождающееся где-то в глубине желание сошло на «нет», а на смену ему взорвался вулкан негодования. Который после следующей фразы Поттера тоже потух. — Ты Драко, удивительный малый. В тебе гораздо больше от деда, чем от отца… Признаться, не ожидал, что ты захочешь выбрать стезю колдомедицины. Не потому что это сложно. Просто мне всегда казалось, что ты хочешь видеть прекрасное вокруг себя, а для медика картины человеческих страданий, крови, последствия проклятий — это рутина. Ты видишь это каждый день. Но ты ведь не смотришь на это, да? Ты смотришь на магов, которым помогаешь? — Драко лежал в полном ошеломлении, а Гарри уже и сам был не рад, что начал эту тему. Его понесло, и он, впервые за столько лет, и сам не знал, куда. Но свернуть тему было уже нельзя. — Я вижу их боль и то, как они справляются с ней, с болезнью. Вижу их семьи, члены которых иногда и сами не могут смотреть на родных в страданиях. Но я могу им помочь. Чаще всего. И я вижу, как они выздоравливают, как освобождаются от этих оков, и это… Это то, что мне хочется делать для них — избавлять от страданий, — зачем Драко отвечал Поттеру, он не сказал бы и под угрозой смерти. Какое тому было дело до его мотивов? Но слова прозвучали. И самому Малфою показались слишком пафосными, слишком возвышенными и горделивыми. — Но по большей части моя рутина состоит из выписки настоек от головной боли или диареи, нотаций родителям о том, что детям можно давать на обед, а что лучше даже взрослым не употреблять, выслушивания жалоб о том, что вообще не может болеть, только потому что кое-кому одиноко… В общем… Ничего такого… — Повернись, Драко, — Поттер снова звучал близко, снова постель чуть прогнулась под его весом. Малфой повиновался, а потом и сел, направляемый жестами Гарри. — Ты вчера выглядел замечательно. Рон не прав. Просто он не привык к ослепительности твоей красоты. Мне жаль, что вечер так закончился, и я думаю, что ты заслуживаешь компенсацию. Поэтому выбери, как ты хочешь провести эти выходные. Как, где, с кем — полная свобода. Только воскресную ночь ты должен провести здесь. Я не намерен ещё дольше откладывать то, ради чего ты испытываешь все мг… унижения, как ты наверняка считаешь, а я испытываю своё терпение, — всё это Гарри говорил, не отрывая взгляда от его глаз, завораживая искренностью комплиментов, неприкрытым желанием, тихим, вибрирующим голосом, обещавшим свободу. Он приковывал к себе всё внимание, обещая исполнить свои желания уже следующей ночью. — Знаешь, твои глаза сбивают с толку… Говорят, они зеркало души, и если это так, то я даже боюсь представить, насколько страстным ты можешь быть, если даже сейчас там, в их глубине, бушует океан эмоций… Я, наверное, не замечал этого раньше… И мне не терпится проверить… — он не договорил, его губы как-то внезапно оказались слишком близко и заманили Малфоя в поцелуй. Мягкий, чарующий, сбивающий с толку, но такой чувственный и лёгкий. Их губы едва касались друг друга, язык Гарри обволакивал их, соединял, сплетал в неразрывную связь, нежил уверенно, умело, но совсем не настойчиво, словно пробуя, предлагая, а не навязывая эти ласки. Поттер обманул его, окрутил, облапошил этими словами и ситуацией в целом: отшлёпал, заставил раскрыть душу, а потом завлёк комплиментами, завлёк исполнением самого очевидного и манящего желания. Эти губы дурманили голову, Драко просто не мог сопротивляться, не хотел, да не думал даже противиться этому волшебству, что творил с ним Поттер. Да и пожелай он, губы не послушались бы, руки не послушались бы. Потому что уже сжимали рубашку Гарри, натягивая её, притягивая ближе к себе, не замечая, что прижимают к своей груди Поттера за талию, а лишь с благодарностью впитывая тепло его тела. Пальцы Гарри вплелись в его волосы, оглаживая, едва ощутимо массируя, позволяя почувствовать его силу, которая сейчас была нежной и бережливой. Поттер чуть шире приоткрыл его рот, зафиксировав подбородок большим пальцем, и очень медленно вложил свой язык, касаясь кромки зубов, нёба, языка Драко, запечатывая его губы своими, углубив поцелуй донельзя. Малфой безропотно принимал эти ласки, в его голове сейчас вообще не было мыслей, только трепет, только гул крови в ушах и пульс в горле, которое совершенно неожиданно выдало такой болезненно желанный для Поттера стон, что тот даже замер. Лишь на секунду, чтобы потом продолжить в прежнем ключе. Легко, дразняще, мягко целовать Драко казалось ему исполнением мечты. И то, как он звучал в этот момент, было усладой для ушей. Гарри наслаждался поцелуем, наслаждался реакцией Драко на него, наслаждался и моментом, и румянцем, и бешено стучащим сердцем прямо напротив его собственного. Ещё один стон почти сорвал тормоза Поттера. Он не знал, чем руководствуется Малфой в этой ситуации, но вёл он себя так, будто готов раздвинуть перед ним ноги прямо сейчас. И Гарри был не против. Он хотел этого не меньше, он уже подался вперёд, укладывая Драко на подушки, чуть прижимая его к простыням, а потом испугался. — Если после этого ты ещё будешь убеждать меня, что эта близость для тебя нежеланна, Драко, прослывёшь лжецом, — улыбнулся Поттер, совсем не отстраняясь от него, щекоча губами опухшие губы Малфоя. Это было настолько соблазнительно — как контур губ Драко чуть округлился, создавая тот объём, в который хотелось вгрызаться зубами, заставляя его стонать от нетерпения, что Гарри пришлось закрыть на мгновение глаза. Он мягко коснулся Малфоя поцелуем и поднялся с кровати. — Не торопи события, дорогой. Дождись завтрашней ночи. Поттер отошёл к двери, не совсем понимая себя, но не смог выйти. Мысли в голове, желание в крови, пульс, никак не желающий успокаиваться, и картинки, образы, фантазии, которые заполонили весь эфир вокруг Гарри, просто заморозили его у выхода. — Не прикасайся к себе, Драко. Я не позволяю тебе, — ледяным тоном озвучил Гарри и повернулся, словив растерянный, стыдливый, но всё ещё наполненный отголосками желания взгляд. — И я надеюсь, ты помнишь условие о верности в контракте? — Да, Гарри. Я помню. Драко откинулся на подушки, зарываясь глубже, зажмуриваясь, будто малыш, увидевший кошмар, не хочет его повторения. Он сжал кулаки, закусил губу и готов был взвыть от смеси эмоций в своей душе. И сейчас ему даже было плевать, что Поттер видит всё это у него на лице. Ему было чертовски больно. И может, у этого монстра появится хоть немножко угрызений совести от этого вида. Дверь закрылась бесшумно спустя несколько минут, за которые Драко успел почувствовать, как две слезинки катятся на подушку по вискам. Может, тюрьма всё же лучше? Может, сохранить гордость важнее, чем ходить под солнцем?