Пока ты не дашь своё согласие...

У Поттера в голове была каша. Он не мог прийти в себя до самого полудня, всё время проворачивая в собственной голове свою реакцию на Малфоя. Он испугался. Драко не заметил этого лишь потому, что сам был во власти эмоций, удовольствия, потерялся в его руках, но Гарри испугался. Потому что ему было хорошо. Ему было очень хорошо. Так, как не было никогда. И это пугало. Это парализовывало его, и, пожалуй, впервые с момента, как затеял всё это, Гарри пожалел о чёртовом контракте. Нет, отпускать от себя Малфоя он не хотел. Не когда сердце трепещет адреналином от каждого диалога, от каждой стычки. Он хотел Драко на своей постели, на тех простынях, он хотел его в клубе, наблюдая за тем, как он отшвыривает от себя желающих познакомиться, с мрачным удовлетворением, хотел ещё вечером, когда увидел, как замечательно брюки лежат на его ладной заднице, как проступают мышцы под рубашкой, как шея приглашающе открыта. И сегодня утром, в своей постели, а не в зеркальной комнате, он тоже хотел Малфоя. Но струсил. Потому что Драко будил в нём что-то настоящее. Это бесило, пугало, заставляло пересматривать свои желания, заставляло думать, думать, думать о причинах этого. Ведь ни разу, ни разу в жизни, кого бы он ни трахал и кто бы ни трахал его, такого не было! Его тело было неприкосновенно. Его тело было его последней границей, его бронёй. То, что Гарри увидел во владениях мадам Забини, было для юного, невинного мальчика ужасом. И вместе с тем, настолько притягательным, что он не захотел делиться своими наблюдениями ни с кем. И да, тогда он принял предложение волшебницы, выпил Оборотное и вступил в круг. За зеркалом в гостиной особняка Забини разворачивалась оргия. Там были парни, девушки, мужчины, женщины, возможно, существа, но взгляд Гарри был сфокусирован на мальчишке, который был привязан к кресту и просил о наказании. «Сэр, молю вас, я был плохим, таким плохим, накажите меня…» Уже потом Гарри узнал, что некоторым из этих «парней» и «девочек» больше сотни лет. Тогда он просто видел юные глаза, которые закрывались от боли и удовольствия, когда на его ягодицы опускалась тяжёлая плеть. После сорока ударов его спустили на подиум, долго растягивали, долго трахали, долго использовали его рот, давая задания, поощряя и наказывая, а Гарри только смотрел и понимал, что этот мир — извращения, похоти, вожделения — стал спасением для того парня, который горячо благодарил всех его участников за помощь. За боль. За унижения. А ещё понял, что этот мир может стать спасением и для него. Он прошёл через многое: унижения, стыд, боль, отчаянное желание наказания и поиска искупления своей вины. Сначала это было обнажение. Он всегда использовал одну и ту же Оборотку, и гости мадам Забини очень быстро поняли, к чему стремится их юный новичок. В первый раз он просто пытался снять с себя одежду. Но с каждым разом он находил всё больше отклика в душе. Он стонал сначала от шлепков, обидных щипков и тугих ошейников, а потом от удовольствия, когда другой такой же нуждающийся лизал его анус, и Гарри кончал, кончал так, как никогда прежде. Он скулил от того, как мало было внутри ощущать только один палец, но принимал своё наказание. Потому что был виноват. Он был виноват в смерти многих. Тех, кто пошёл за ним, от рук пожирателей, тех, кто не пошёл, от рук волшебников светлой стороны. И это чувство вины он глотал вместе с чужой спермой, это чувство вины душило его так же, как чей-то член глубоко в глотке. Воздуха не было, только сожаление об ушедших, только боль внутри от того, что их не вернуть, и Гарри с радостью принимал розги на спину, чтобы понять, что есть и другая боль, что можно переключить своё восприятие с душевного ада на физический. Он прошёл очень многое. Мадам Забини тщательно следила за его «исцелением», но, конечно, не ожидала, что не сможет взять его под контроль. И она же следила, чтобы зелье не выветривалось, когда круг был особенно длинным. Тогда Поттера для затравки растягивали при помощи магических цепей, потом играли с его дыркой, то увеличивая, то уменьшая снитч внутри, а потом сначала заставили кончать на пальцах до болезненного оргазма, а когда он уже с трудом воспринимал действительность, усадили сразу на два члена. Тот, кто в этот момент имел его в рот, не уставая говорил, что едва ли такой шлюхе это наказание покажется достаточным. Он долбил его горло, сначала вытаскивая до конца, а потом прорываясь через гортань глубоко и больно, всё время тянул за волосы, запрокидывая голову, а позже, когда Гарри всё же расслабил мышцы достаточно, просто мелко насаживал его на себя, оскорбляя, унижая, говоря о том, что даже его рот слишком грязный, чтобы в него кончать. Распятый на членах, не имея возможности вдохнуть, Гарри почти потерял сознание и почти словил свой катарсис, понимая, что это — идеально, это — то, каким он хочет быть — полным чужой спермы, недостойным доброго слова, дыркой без имени и чести. Но до оргазма ему дойти не позволили, вместо этого вложив в рот другой член, а его насадив на чей-то кулак. Он плакал от удовлетворения, от счастья, от того, что теряется в этих эмоциях, в этой сладкой боли. Он снова едва не кончил, но чьи-то цепкие пальцы пережали основание члена. Закрепили на четвереньках, оставляя обездвиженным, и тихий голос приказал кончить. Без рук. Без члена в дырке, без прикосновений вообще. Только по желанию хозяина круга. Кто-то сжалился, видя дорожки слёз, испуганное лицо, опустошение в глазах, когда растянутый до чудовищных размеров анус оказался пустым, и мышцы нехотя сжимались. Сжалился и предложил своего мальчика в помощь. Только язык. Его так долго вылизывали, так старались помочь, почти плакали оттого, что не получалось, оттого, что хозяин грозился наказать негодную бестолочь, которая даже кончить не может помочь. Гарри испытывал стыд перед этим мальчиком, что никак не может ему помочь исполнить волю хозяина, и знал, что тот испытывает то же самое. Но его языка было слишком мало. После долгих утех с совсем другими размерами, язык казался едва ощутимым. Тонким. Лишь дразнящим. И тогда перед его лицом появилась грудь. Женская обнажённая грудь. Девушка сидела на коленях перед ним и насмехалась. А потом елейно произнесла: — Если не кончишь за минуту, будешь ласкать мои соски, пока не кончу я. А после… А после я лягу на спину, раздвину ноги, и не позволю закрыть глаза, пока ты будешь меня трахать. И только так тебе позволено будет кончить. Круг не завершится, пока ты не исполнишь волю его хозяина… Поттер в ужасе зажмурился и услышал: «Минута пошла…» Мальчик за его спиной проник языком так глубоко, как только мог, широко открыв рот, и Гарри, понимая, что нужно следовать чужой воле, но можно ведь и использовать свою, представил в своей голове образ и подался назад, чуть раздвигая границы магических уз. Припухшее, розовое нутро с силой ударилось о зубы парнишки, заставляя его взвизгнуть от боли и неожиданности, но его язык так вовремя прошёлся по границе ануса, что Поттер кончил. Так больно ему почти никогда не бывало. Но он преодолел какой-то непостижимый барьер внутри себя, поверил в свои силы так, как раньше никогда не верил. И здесь не о победе над тёмными, здесь о победе над собой. Он нашёл тот фундамент, который просто стёр все былые представления о нём, как о человеке, о мужчине. И точно показал ему, кто он есть. Со всех сторон. В том числе и в части ориентации. Он был стопроцентным геем. Тот круг стал квинтэссенцией того, что Гарри не мог выплеснуть из себя. Начиная с пальцев и шлепков, когда он пищал, что ему больно, заканчивая просьбами трахать его сильнее, жёстче, что он негодный, подлый, грязный мальчишка, который заслужил порку, заслужил, чтобы все забыли его имя и использовали как сексуальную игрушку, Поттер прошёл через все стадии своего горя. О котором не догадывался до вступления в круг, и которое стало для него точкой опоры. Все стадии своих сомнений, страхов, своих предрассудков. Он словно заново родился на том подиуме, где огонь от вынужденного оргазма опалял его изнутри, словно пламя сгорающего феникса. В тот первый послевоенный год Гарри был растерянным, неопытным, но всё же неглупым мальчиком. И вместе со встречами в круге он читал, рос, занимался собой. Своим душевным здоровьем. И когда в один из моментов в процессе почти жестокого секса он едва не выкрикнул: «Назовите меня по имени!», понял, что пора остановиться. Что почти всё, что могла принести ему эта извращённая, хоть и действенная терапия, уже пройдено, и сейчас идёт полное единение личности того забитого мальчика с новым, осознанным, достойный молодым человеком. Тот круг стал последним, а потом… Мадам Забини, конечно, не ожидала, что для «исцеления» героя понадобится так мало времени. Некоторые её гости нуждались в годах «исправления реальности», «замещения реальности». И у них не было тех проблем, что пережил всем известный «выживший». А вот Гарри Поттер её сильно удивил. Прежде всего, тем, что задумал. Но самым замечательным она нашла то, что он сменил свои планы. Потому что в первоначальном варианте она бы не выжила. После каждого такого круга мадам Забини ухаживала за Гарри. Давала ему зелья, гладила по голове, хвалила и создавала ощущение комфорта и безопасности. Потом это время превратилось в совместные чаепития и беседы. Долгие беседы. О сексе и сексуальности, о гармонии и хаосе, о политике и экономике, о врагах и друзьях. Как уже говорилось, она была мудрой женщиной. То зеркало, в котором Поттер увидел так запомнившуюся ему сцену, когда мальчика трахал стоя другой мальчик, обоим из которых было, наверное, столько же лет, сколько и этому особняку, на самом деле работало, как зеркало Еиналеж. Только показывало не самое сокровенное желание, а открывало происходящее за ним только тому, кому эти практики были близки. Потеряв девственность чужого тела, став искушённым, умелым, постигнув все возможные удовольствия для него, Гарри всего несколько раз испытал на себе настоящем эти действия. Ему не понравилось, не было ощущения контроля, к которому он так сильно тяготел с тех пор, как нашёл записи о роде Малфоев, с тех пор, как обрёл себя. И теперь вот он никак не мог решиться на то, чтобы трахнуть Драко. А хотелось до зубовного скрежета. И он принял волевое решение. Вернуться.