To Live Again (Снова жить)

第一部: 花樣年華 Цветущие годы

С наступлением вечера идёт снег, и Намджун решает закончить с работой на сегодня. У него свидание за ужином, он последний в офисе, и скоро соллаль. Он должен притвориться, будто у него есть жизнь помимо его докторской диссертации. эй ты трудоголик. ты уже всё? я голодный. мы идём на ужин вечером, так ведь? дай мне знать, когда закончишь перебирать документы или читать про состав мыла эпохи корё и будешь готов снова стать человеком. Сообщение Юнги более длинное и грубое, чем обычно, что так же приятно, как и Я тебя люблю, насколько может рассчитывать Намджун. Он пытается ответить одной рукой и надеть пальто второй, но из этого мало что получается, кроме одной руки не в том рукаве и телефона на полу. Слава богу, Юнги подарил ему чехол Otterbox (наряду с другими менее осязаемыми вещами) на день рождения.

я иду, я иду. что ты хотел поесть сегодня?

тосокчон. я хочу суп.

пусть будет тосокчон. увидимся там.

Намджун кладёт телефон в карман, чтобы застегнуть остальные пуговицы и намотать на шею шарф до самых ушей. Некоторые бумаги, которые он бесцеремонно заталкивает в свою сумку, становятся потрёпанными, но он перекидывает её через плечо и выключает свет в офисе на ночь. Путь к станции метро мог бы быть и покороче, особенно в снег; Намджун не взял с собой зонт, отчасти потому, что с утра он проснулся поздно и не собрался более подходяще по погоде, отчасти потому, что он совсем не тот человек, который собирается по погоде. Снежинки налипают ему на волосы и оправу его очков, и он старается быть благодарным за то, что снег по крайней мере не сильный. Он почти добирается до метро, не отвлекаясь на витрины магазинов, но он обречён в ту секунду, когда проходит мимо книжного магазина и видит, что полка для распродажи пополнилась случайным набором книг, которые он не помнит, чтобы видел на прошлой неделе. Это очевидное решение. Намджун врывается внутрь, как раз когда кто-то выходит, и клянётся, что не позволит себе задерживаться здесь дольше пятнадцати минут. Некоторые названия он читал раньше, например, Чёрная Роза и Поле из звёзд, однако обложка, которая мгновенно привлекает его внимание, та, на которой два силуэта, отвёрнутых друг от друга, на фоне расплывчатого голубого неба. Снова жить называется она. Злобный бряк его телефона заставляет его подпрыгнуть, как только он тянется к ней рукой. если ты опять застрял в книжном, тебе конец! в этот раз по-настоящему! Намджун хмыкает. Он берёт книгу и поворачивает её задней стороной, чтобы прочитать аннотацию. Отчасти повесть, отчасти мемуары, Снова жить воздаёт честь двум самым невероятным любовникам Корё. Ох, Намджуну это понравится. Он даже не заканчивает аннотацию, когда оказывается на кассе и оплачивает её, уложившись в рекордные шесть, почти семь минут. — Ты опять отвлёкся на книжный магазин, так ведь. — Юнги цокает языком, пока Намджун, не моргнув глазом, проскальзывает на своё место в Тосокчоне, приятный запах самгетана оседает на его одежде. — Я не отвлекался! Юнги поднимает брови. — Хорошо, это так, но. Я провёл там меньше десяти минут. — Нашёл что-нибудь интересное? — Ну — да, на самом деле нашёл. Это что-то вроде мемуаров о двух любовниках из Корё. — Тогда это как раз по твоей части, — говорит Юнги. — Расскажи мне ещё. Что-то вроде мемуаров? — Я не знаю, вдруг тебя утомит? И я даже сам не читал её, просто показалась интересной, и она была на распродаже. — Ты не утомляешь меня, — говорит Юнги как ни в чём не бывало. Он даже не поднимает взгляд от своего меню. — Даже тогда, когда ты будишь меня в три утра, чтобы прожужжать мне все уши про торговую войну. Давай, прочитай что-нибудь оттуда. Намджун заказывает себе дакбоккымтан, прежде чем тянется к своей сумке и вытаскивает книгу. У неё типичный чернильный запах новой книги, который ему так нравится, когда он открывает обложку и делает вдох. «Была однажды шаманка в королевстве Пэкче, которая жила одна. В то время как остальные шаманы жили в общинах, она была брошена в стороне, где никто, лишь случайный заблудший странник забрёл бы к её лачуге, влекомый обнадёживающим облаком дыма от её костров и фонарём перед её домом…»

♚

Имя её было Хан Йонсу. Многие верили, что она была шаманкой, которая в своё время совершила какой-то великий грех в доме шаманов, или, возможно, обладала недостаточными способностями. Другие всё же говорили, что она каким-то образом оскорбила группу учёных мужей в королевском городе, и те пригрозили головами всех шаманок, пока она не покинула свой дом. Что бы люди ни говорили, это не меняло тот факт, что жила она на окраине Пэкче, вдали от глаз и ушей цивилизации, считая бесконечные дни. Однако шаманка Хан Йонсу не совершала великого греха и не теряла силы своих способностей. По большей части некоторые утверждали, что она прогневила королевский двор Корё, потому как Хан Йонсу была шаманкой, которая лишь предсказала несчастье. Это сделало её известной, это сделало её могущественной. Она видела слабых императоров ещё до их рождения и знала, когда суждена была война даже прежде, чем её развязывали. Долгое время королевский город был благодарен за её помощь. Но на закате Силлы и Пэкче король Силлы женился по любви на женщине более низкого происхождения и был убит своей собственной королевой, погружая королевство в отчаяние, которым воспользовалось Корё как шансом на завоевание. Королевский двор покарал её за пророчество, которое она предсказала: принц влюбится в человека из простонародья, и если у него будет шанс на жизнь рядом с этим человеком, то королевство будет процветать. В королевстве Силла тогда только радовались, когда их король влюбился в женщину гораздо более низкого происхождения, чем любая женщина, которую он должен был рассматривать на трон рядом с ним. Чудо, что Хан Йонсу не казнили сразу же из-за чудовищного конца королевства Силлы, но потому что она, жившая в Пэкче, предупредила о вторжении Танов, ей даровали помилование, которое воплотилось в изгнании. Однако она не была неправа. Невозможно просить шаманку указать место и время, и имя пророчествам, которые она знает. Это мог быть не король Силлы, но жил однажды принц, который влюбился в человека из простонародья. Его имя было Ким Тэхён, второй император Династии Ким.

♔

В саду, за палатой короля, летает бабочка, словно капля рубинового луча после тусклого вечернего заката. Непривычно видеть бабочку в такой час, когда мотыльки поднимаются в небо, и Тэхён решает последовать за ней. Сейчас почти что время ужина, и Тэхён взгромоздился на одну из ваз из киновари в его комнате, почёсывая царапину через ткань своего халата в липкой летней жаре. Он не голоден. Погоня за бабочками кажется гораздо лучшей идеей, хотя было бы намного веселее, если бы у него была компания. Неважно. Он спрыгивает с вазы, где он не должен был сидеть изначально, и вступает в погоню в одиночку. Хувон сейчас полон звуков цикад, в тучах мошкары, а бабочка в самом деле достаточно долго сидит на раскрытом цветке гибискуса, прежде чем чувствует его приближение, и упархивает вне его досягаемости. — А ну, вернись! — говорит он, пытаясь схватить кулаком и подпрыгивая, пока она кружится в воздухе. Они играют в эту маленькую игру, и Тэхён следует за ней, прыгая и хватая, пока его туфля не застревает в ветке в грязи, и он растягивается на земле. Тупой удар рёбрами об землю выбивает воздух из его лёгких. Когда он поднимает взгляд, бабочки нет, небо тёмное, а перед ним вырисовывается захудалая лачуга. Тэхён садится, испуганно хватая воздух резкими вдохами, и подскакивает, когда дверь со стуком распахивается, и оттуда выходит мужчина, которого он не узнаёт. Кожа его закопчёная, как будто он долго работал на солнце, а его косичка растрепалась в том месте, где она перевязана лоскутом. Он склоняется возле стены дома, там, где стоит заржавелый колодец, и опускает ведро. Когда он выпрямляется, он видит Тэхёна, свернувшегося в тугой клубок. — Привет, — говорит он, вопрос звучит в его голосе, и Тэхён незамедлительно ударяется в громкий рёв. — О, нет, подожди — подожди, не плачь, я не обижу тебя, я здесь не для — постой-ка, ты — ? — Собанним, что происходит? — Здесь ребёнок, — отзывается мужчина. — Кажется, он потерялся. — Ребёнок? — Тэхён открывает глаза, когда до него доносится женский голос. — Один? На улице? — Да, он боится, я думаю, я напугал его — и на нём одежда королевской семьи. Тэхён дёргается, когда чувствует мягкую ладонь на плече. Голос слышится очень близко к его лицу. — Здравствуй, — говорит она. — Ты из королевской семьи? — Я, — Тэхён шмыгает, кулаки крепко сжаты в теперь уже грязной одежде, его служанки опять отругают его, — Я Тэхён. — О, великие боги, — слышит он её голос. — Это сын императора. Вонджаним, вы прошли весь путь сюда один? — Там была бабочка, в Хувоне, — говорит Тэхён. — Я просто шёл за ней сюда. — Вы ушиблись? Вам больно? Вы упали, не так ли? — Когда она присаживается рядом с ним, Тэхён поднимает своё лицо с коленей подобающим образом. — Как вам такое, вонджаним. Как насчёт того, что мы будем ждать здесь и дождёмся, когда ваши служанки заберут вас? Собанним пойдёт, найдёт их, чтобы они знали, где вы находитесь. Хорошо звучит? — Я сейчас пойду, — говорит мужчина. — Я надену рубашку. — Я не ушибся, — заявляет Тэхён. — Я сейчас уже сильный мальчик! — Так оно и есть, вонджаним. Вот, позвольте мне достать этот листок с ваших волос. Тэхёнов взгляд падает на куль, который плотно повязан у неё на груди, когда она наклоняется и убирает листок гинкго из его прядей. Он не заметил бы это, если бы не пара блестящих чёрных глазок, отражающих свет фонаря из дверного проёма, уставившихся на него. Они исчезают, когда она отстраняется. — Это малыш? — Да, вонджаним. Вы видели его? — Он не спит. — О, не спит, правда, — говорит она, отодвигая складку ткани. — Он сейчас тихий мальчик. Он должен понимать, что происходит. — Как его зовут? — Чон Чонгук, — говорит она. — Хотите поздороваться? Тэхён наклоняется, когда она поднимает ткань с лица Чонгука. Чёрные волосы покрывают макушку его головы, и Тэхён машет рукой. — Привет, Чонгуки, — говорит он. — Вонджаним, у вас кровь, — вдруг говорит женщина. — Ваши руки. Острая боль взмывает по рукам Тэхёна, когда он осознаёт, что у него кровь. Одного вида всей красноты на ладонях достаточно, чтобы он снова ударился в слёзы. И, как по команде, Чонгук делает то же самое. — Хорошо, хорошо, всё хорошо, — говорит она, поднимаясь на ноги. — Всё хорошо, вонджаним, давайте подлатаем вас, прежде чем ваши служанки вернутся, мм? А сейчас не плачьте, Чонгук грустит, когда вы плачете. Вы можете быть храбрым хённимом для него? Тэхён давится, пытаясь загнать свои рыдания обратно внутрь. — Ему нужен будет храбрый хённим, как вы, чтобы хорошо вырасти, правда? Вздрагивая от икоты, Тэхён кивает. — Да, я храбрый хённим. — Вот и правда, а теперь садитесь на этот стул, чтобы мы хотя бы вытерли кровь. Как по волшебству, Чонгук перестаёт выть после того, как перестаёт Тэхён. Он засыпает тоже сразу, утомлённый вознёй вокруг него, и Тэхён наблюдает, как она промакивает кровь влажной тряпицей. — Прошу прощения, вонджаним, я знаю, это не лучшее. — Это нормально. Всё равно не стоило пачкать хорошую тряпку. — Вы очень добры, вонджаним. — Нет, я — это просто я. Она смеётся. — Вы — это просто вы. Тэхён наклоняется, когда она возвращается после того, как прополоскала тряпицу, заглядывая в спящее лицо Чонгука. — Он будет большим? — Он обязательно будет. — Когда? — Каждый день, вонджаним. — Это как-то неправильно, — Тэхён смотрит на себя сверху вниз. — Я не становлюсь больше каждый день. — Только немного каждый день, — говорит она. — Трудно увидеть самого себя растущим, проще, когда это кто-то другой. — Вонджаним! Вонджаним, о, боги, мы искали вас везде, — говорит его служанка, вбегая в лачугу. — Спасибо, что нашли его, мы думали, что он — что случилось что-то ужасное. — Мы только нашли его в нашем дворе перед домом. Он шёл сюда за бабочкой, никакого вреда ему не причинили. — Вонджаним, пойдёмте, — говорит его служанка. — Вы в грязи, нам нужно помыть вас — что случилось с вашими руками? — Он упал, — говорит мужчина, прежде чем зайти обратно в лачугу. — Мы приносим извинения, что не смогли позаботиться о нём лучше. — Вы сделали всё, что могли — мы расскажем императрице о вашем благом поступке. Вонджаним, быстро. — Могу я вернуться, чтобы увидеть Чонгука? — Кого? — Он будет становиться больше каждый день, — говорит Тэхён. — Я хочу увидеть, как это происходит! Как выясняется, Тэхёну не приходится никуда идти, чтобы увидеть, как Чонгук становится больше. Его отец, император Ким Согол, выговаривает ему за поступок, который мог привести к чему-то более опасному — «что, если бы ты попал в дурные руки?» — и щедро награждает род Чонов за то, что позаботились о его сыне, как бы просто они ни поступили. Тэхён не понимает условий их награды, но его заботит только одна её часть: когда Чонгук достаточно подрастёт, ему разрешат играть в садах Хувона по вечерам, после уроков Тэхёна пополудни. Скучные части условий включают что-то о компенсации провизии, но Тэхён только рад, что у него будет друг. — Ты разве не хотел, чтобы у тебя был друг во дворце? — спрашивает его отец, поглаживая рукой по его волосам. Вечера сейчас прохладнее, лето вынимает цветы из своих волос, готовясь к осени. В тихие мгновения перед сном Тэхён сидит рядом с ним, попивая своё молоко. — Но у меня будет такой, абоним-мама. Чонгук будет моим другом. — Полагаю ты прав, так? Я только хотел бы, чтобы это был кто-то лучше. — Друг — это друг, — упрямо говорит Тэхён. — Он сказал мне «привет», поэтому мы будем большими друзьями. Лучше, чем кто-то лучший. Его отец пристально глядит на него. — Знаешь, чего ещё бы мне хотелось, Тэхён-а? — Да, абоним-мама. — Хотелось бы мне по-прежнему видеть мир, как его видишь ты.

♔

Император Ким Согол тревожился за своего сына, хотя у него был ещё один ребёнок на подходе, он тревожился за мягкое сердце своего сына, так сильно желающее видеть красоту во всём. Ким Тэхён был его старшим сыном, и, если только он не умер бы раньше времени, однажды он стал бы коронованным принцем Корё. Но, вероятно, то была величайшая сила Тэхёна, это желание видеть красоту в простых вещах, красоту в вещах, которые люди его положения высмеяли бы, а также счастье в неподходящих местах. В этом он упражнялся самозабвенно, в любви к вещам, которые невозможно запретить даже в таком коварном месте, как дворец. Юный принц хотел давать что-то людям, которых он любил, а любил он многих. Годы ушли, чтобы он понял, почему он не мог. Почему он не мог, собственно, дать даже что-то такое простое, как счастье.

♔

— А сейчас он больше? Император собирается на охоту, и, как смотритель конюшен, чонгуков отец выводит лошадей, чтобы люди правителя оседлали их. Тэхён настоял пойти туда же, желая посмотреть на лошадей и любимую кобылу Согола. — Доброе утро, вонджаним, — говорит Чон Ён. — Вы говорите о Чонгуке? Он спал, когда я выходил сегодня, но вы хотите увидеть его? Если ваш отец позволит. Тэхён перескакивает с ноги на ногу, тянет своего отца за руку. — Абоним-мама, могу я? Согол коротко вздыхает, только незаметный выдох, как делают все взрослые, когда они не хотят говорить «да», но не имеют лучшей причины сказать «нет». Взрослые поразительно неинтересные. Тэхён победно выпячивает грудь. — Ты можешь. Не докучай работающим людям, Тэхён. — Спасибо, абоним-мама, — говорит Тэхён. Ступени до двери их дома неровные, и он почти запинается на неровном кирпиче, однако дверь приоткрыта. Доносится запах готовящейся еды, когда он открывает её настежь. — Здравствуйте? — Вонджаним? Это вы? — Мать Чонгука — Тэхён слышал, как люди называли её Чу Сок — появляется из-за обеденного стола, руки её в муке. — Вы рано, вы здесь с императором? — Да. Я пришёл посмотреть, стал ли Чонгук больше. — Вы пришли как раз вовремя, — говорит она. — Он проснулся несколько минут назад, поэтому может быть немного капризным. Идёмте со мной. Она вытирает руки и зовёт Тэхёна следовать за ней, и его ведут в гораздо более маленькую, тёплую комнату с не заправленной кроватью. Рядом с ней крошечная деревянная коробка, и она тянется к ней, прежде чем присесть перед Тэхёном, шелестя своей юбкой. — Чонгук-а, — говорит она, качая в своей руке его плотно сжатый кулачок. — Здесь принц, пришёл посмотреть на тебя. Он гораздо пухлее, чем помнит его Тэхён, и не такой розовый. Его глазам, кажется, тоже ничего не мешает оставаться открытыми, и он открыто таращится на Тэхёна несколько секунд, прежде чем потянуться к нему. — Ох — прошу прощения, вонджаним — — Всё нормально, — говорит Тэхён, смеясь, когда Чонгук вытаскивает палочку для волос из полупучка на его голове, так что его волосы падают на плечи. Он подбирает её. — Тебе нравится? Мне не нравится, но они красивые. Но у тебя недостаточно волос для такой. Когда у тебя будут? Сколько ему лет? — Ему только исполнился год, вонджаним. Когда вы видели его в первый раз, ему было всего несколько месяцев. — Мне почти три, — говорит Тэхён. — Так что к этому времени у него будет достаточно. Он будет больше, правда? — Конечно, будет. — Поэтому сохраните эту палочку для него. Только не делайте слишком туго, так больно. Красный — красивый для всех. — Тэхён отгибает потные маленькие пальчики Чонгука и оборачивает их вокруг тонкой металлической палочки, и гладит его руку. — Сохрани её. — Вонджаним, вы уверены? Вам не стоит просто так отдавать свои ценные вещи таким простым людям, как мы. — Это будет секретом, — говорит Тэхён. — Проследите, чтобы он никому не рассказал! И Тэхён, мастер хранения секретов, забывает об этом.

♚

Намджун поднимает взгляд после окончания главы, как раз когда перед ним ставят его дакбоккымтан. Суп настолько горячий, что всё ещё бурлит в каменном горшочке, и, хотя Юнги жаловался, что голодный, он не торопится брать ложку. — Так это было на самом деле? — Я не знаю, — говорит он. — Император Ким Тэхён есть в хронике монархов Корё, но я никогда не находил в литературе описание кого-либо по имени Чон Чонгук в привязке к нему. — Однако выпущено как мемуары. — Отчасти всё же. Отчасти мемуары. Интересно. Заставляет задуматься. — О том, какие части реальные? — Ага.

♚

Итак, я надеюсь, вы не забыли о Хан Йонсу. Она по-прежнему была жива, хотя и ощущала скоротечность лет, всё так же обитала в отдалённой сельской местности возле северной границы Корё. И она по-прежнему стойко придерживалась пророчества, которое и привело её туда, где она находилась: будет принц, который влюбится в простолюдина, и только предоставив шанс на жизнь рядом с этим простолюдином, увидит королевство великое богатство и процветание. Естественно, благодаря людской глупости и поверхностному суждению, что есть порок человечества, они почти казнили её за то, что, как они понимали, было неверным пророчеством. Однако шаманки — не часы; они не смогут и не станут говорить вам в том порядке, который удобен вам или политикам. Они лишь работают так же замысловато, как и магия, которую они практикуют. Иногда что-то было очевидным, но чаще всего нет. Хан Йонсу проснулась в поту в самом конце чудовищно жаркого лета, в ночь новолуния. Она села и зажгла свечу в фонаре рядом со своей кроватью, не уверенная в том, что разбудило её, и слишком напуганная, чтобы возвращаться ко сну, даже не осознавая, почему страх вообще здесь имел значение. Впервые что-то очень неопределённое стало очень явным для неё: будущее отклонилось. С этого момента старое пророчество, которое изгнало её из дома шаманов, становилось верным только условно, и всё же она не могла увидеть, что за условие это могло быть. Оглядываясь назад, я не могу знать, как люди во дворце не видели, что это приближается, словно стихийное бедствие на горизонте. Почему император с такой лёгкостью позволил своему сыну, коронованному принцу, играть с сыном его смотрителя конюшен. Почему случилось именно так, что сегодня это стало историей. В то же время я также могу понять, как при этом все могли быть настолько слепы. Их отношения начинались целомудренно. Это была любовь, которая известна всем детям, и которая есть у всех детей друг к другу и к миру. Прекрасная во всех проявлениях детской любви: не делающая различий, порой незаслуженная и неизбежно прощающая. Так было долгие годы, прежде чем она стала чувственной. Долгие годы, прежде чем она стала телесной.

♔

— Спорим, ты не можешь забраться сюда! — Так нечестно, ты жульничаешь! — Тэхён топает ногой. — Я не должен пачкаться. Чонгук семи лет безжалостен, как никогда: резкий и неуклюжий, в ушибах и ссадинах каждый божий день, в постоянной готовности физически сражаться с быком, если бы у него появилась такая возможность (она не появляется). Тэхён практически чувствует, как пар валит у него из ушей, когда Чонгук высовывает язык и дразнится, выдувая воздух изо рта и шевеля пальцами. — Думаю, ты так и останешься там навсегда, хённим! — Я не хочу там остаться навсегда, — возражает Тэхён, в то время как Чонгук карабкается выше и осыпает его кучей листьев. — Ты просто боишься забираться сюда? — Я не боюсь! — Тэхён опять топает ногой. — Здесь красиво наверху, хённим. Отсюда видно пруд с карпами. Хотя бы поднимись и посмотри, мы можем перестать играть. — Хорошо, подожди меня. — Используй дупло как ступеньку! Это легко. Тэхён пошатывается, когда поднимается ветер. От этого ветви раскачиваются, но Чонгук послушно двигается, чтобы освободить Тэхёну место на ветке рядом с собой. Она выросла почти параллельно земле, как будто предназначенная, чтобы на неё уселись двое детей, и Тэхён раскладывает полы своего халата на ногах и умоляет всех богов, которые, возможно, его слышат, чтобы шёлковая ткань не запачкалась. — Видишь? — Чонгук указывает вдоль Хувона, за беседкой, где мост простирается над прудом с карпами. — Отсюда можно увидеть гораздо больше. — Здесь красиво, — решает Тэхён. Ветер всё так же раскачивает ветку взад и вперёд. — Но сейчас я хочу спуститься обратно. — Хорошо, хорошо. Ты иди первый. Тэхён таращится позади себя в неуверенности, какой путь он проделал сюда. Это выглядит как вертикальное падение на землю. — Уф. — Что? — Э, ты иди первый. Я хочу видеть, как ты это сделаешь. — Это легко, хённим. — Чонгук перелезает через него, беспечно раскачиваясь почти в двух метрах над землёй и соскальзывая вниз по стволу. — Твоя очередь. — Я не — я не могу сделать это. — Да, ты можешь! Ты забрался сюда вверх, правда ведь? — Да, но — я не могу так спуститься, это слишком страшно. — Так ты боишься. — Нет, не боюсь! Это не безопасно! Чонгук хмурится снизу. — Ты хочешь, чтобы я пошёл и нашёл кого-нибудь? Я не должен быть во дворце. — Нет, не зови никого. Они будут кричать на меня. — Но ты не можешь оставаться наверху навсегда. — Кажется, мне придётся, — причитает Тэхён. — Сейчас я живу здесь. — Не глупи. Ты можешь прыгнуть? — Ты сумасшедший? Я умру. — Я поймаю тебя. — Тогда мы оба умрём. А потом твоя мама убьёт меня. — Нет, мы не умрём. — Чонгук широко разводит руки. — Просто прыгай. Я не дам тебе удариться о землю. Тэхён продвигается вперёд, хватаясь одной рукой за ветку, а другой за ствол. Чонгук выглядит таким маленьким отсюда. Тэхён уже делает попытку, потом снова отклоняется назад. — Нет, я не могу! — кричит он. — Я раздавлю тебя. — То есть, ты, конечно, можешь застрять там или, может, раздавишь меня. Моя мать однажды уронила на меня горшок, помнишь? Ты не можешь раздавить меня после этого, я неуязвимый теперь. — Я не знаю, Чонгуки. — Торопись, мои руки начинают уставать, — жалуется Чонгук. — Просто прыгай! Тэхён сильно сглатывает. О, боги, он попадёт в большие неприятности. Кора скрипит под его ногами, когда он отталкивается от ветки, слышится звук чего-то рвущегося, и он зависает в воздухе на мгновение с замирающим сердцем, когда ему кажется, что он падает вечно. Потом Чонгук устремляется вверх очень быстро, крепко зажмуривая глаза в последнюю секунду перед столкновением, что Совершенно Обнадёживает. Но у Тэхёна нет времени думать об этом, и нет выбора, кроме как обхватить руками шею Чонгука, накрыть его затылок и — — Ууф, — хрипит Чонгук, и Тэхён чувствует, как дыхание вырывается у него из лёгких, очень похоже на первый раз, когда он упал и ударился рёбрами. — Ты в порядке? — Тэхён соскребает себя с Чонгука, но его ноги дрожат, и в итоге он только ставит руки по обе стороны от лица Чонгука, только чтобы обнаружить, что его локти тоже сдают. — Ты умер? — Да. Я думаю, я умер, хённим. — Чонгук кашляет. — Ты такой тяжёлый, что я думал, меня ударила лошадь. — О, боги. Сколько пальцев я показываю? — Три, я не слепой. — Тебе больно? — Мне не больно, — заявляет Чонгук. — Я же говорил, что я неуязвимый. А тебе? — Нет, но. — Кусок оторванного шёлка трепещет на ветру в том месте, где он зацепился за острый край ветки, как флаг капитуляции. Тэхён грустно рассматривает его. — У меня будут большие неприятности. — Хмм. — Чонгук живо садится, очищая себя от травы. — Да, у тебя будут большие неприятности из-за этого. — Я должен сбежать, — говорит Тэхён. От травы у него пятна на коленях и на вышитых рукавах. — Тогда мне не понадобится больше сидеть на уроках. — Ты вообще знаешь, как скакать на лошади? Тебе пришлось бы бежать на своих ногах. — Нет, абоним-мама говорит, я всё ещё слишком маленький, чтобы научиться. Мне девять! Я теперь практически взрослый. — Я могу научить тебя. — Ты знаешь, как? Ты же ребёнок. — Я не ребёнок! Я всего на два года младше тебя. И я вырос на одной из них, хённим, конечно, я знаю, как. Ещё бы. Просто не заставляй меня ловить тебя снова, если ты не знаешь, как слезать. Когда Тэхёну исполняется двенадцать, император позволяет ему пригласить Чонгука во дворец на один день празднования. Будет великий пир и музыка, и все сыновья императорских советников приглашены играть в мяч. Тэхён не очень хорошо играет, но он чувствует, что они позволяют ему выигрывать, и продолжает желать, чтобы Чонгук уже появился. Чонгук играл бы по-честному и также, вероятно, выиграл бы. Но Чонгук так и не приходит, и под конец всего Согол спрашивает: — Ты хорошо провёл день, Тэхён-вонджа? — Да, абоним-мама, — говорит Тэхён, довольный. — И Джонкю-тэгун и Ынджин-ванньё тоже. Спасибо за все развлечения. — Но ты не рад. — Я рад. Сегодня был прекрасный день. Он — ну, он мог бы быть завершённым, если бы Чонгуки пришёл. — Сын смотрителя конюшен? — Согол склоняется над его столом. — Быть может, он болен. Но тебе было весело с сыновьями советников, так? — С ними было весело. — Но они не этот мальчик. — Да, Чон Чонгук, абоним-мама. — Может, это тоже хорошо. — Прошу прощения? — Тэхён-а, — говорит его отец. — Ты не можешь провести всю свою жизнь, играя с простолюдином. Это действует Тэхёну на нервы. Император всё чаще разговаривает с ним об этом в последнее время, и Тэхён ненавидит это. — Он мой друг. — Верно, хотя, возможно, ваши жизни движутся разными траекториями. Если этого не произойдёт сегодня, это придёт завтра; он исчезнет из твоей жизни, а у тебя будет большая ответственность на твоих плечах. Тэхён хочет возразить, но прикусывает губу и ведёт себя осмотрительнее. Когда он держит язык за зубами, то всегда ощущает кислый вкус во рту, как будто невысказанные слова тухнут на его губах. — Я понимаю, абоним-мама. Несмотря ни на что, у меня был отличный день рождения. Спасибо. — Спокойной ночи, — говорит император, и он улыбается напоследок. — И счастливого двенадцатого года, сын мой. Придворные дамы кланяются, когда Тэхён встаёт и покидает палаты Согола, и в темноте он начинает расплетать свои волосы, даже до того, как он добирается до своего павильона. Сладость ароматического масла сглаживает остроту его раздражения, когда его волосы опадают волнами ему на плечи, завитые от плетения в пучок, который он носил весь день. — Хённим? Тэхён подскакивает от испуга. — Кто — Чонгук? Чонгуки, это ты? — Да. — Голос идёт из-за столба, который поддерживает навес вдоль его павильона. — Прости, что я не пришёл. — Почему не пришёл? — спрашивает Тэхён, и раздражение вспыхивает не на шутку первый раз за сегодняшний день, почти запоздало. — Я ждал тебя весь день! Все игры были неинтересные, потому что они все позволяли мне побеждать, это вообще даже не было игрой. — Мне было нечего надеть, — говорит Чонгук так тихо, что слова почти теряются в вечернем гуле. — Я не мог появиться в таком виде. — Ох, — говорит Тэхён. Неловкая, полная вины пауза повисает между ними. — Прости, я рассердился на тебя. — Всё нормально. Я рассердился, что моя мать не позволила мне пойти. Она сказала, что я выгляжу как дворовая крыса, и заставила меня ждать, и я закричал, что ты забудешь про меня к этому времени. — Чонгук поднимает взгляд, и свет выхватывает палочку для волос, которая держит полупучок у него на затылке, и Тэхён смутно осознаёт, что он никогда не видел Чонгука кроме как с косой или развевающимися вокруг него волосами. — Тебе было весело? — Да, было нормально. — Он показывает рукой. — Ты сменил причёску. — Ох. Это единственная вещь, подходящая для дворца, а это моя самая красивая одежда, — Чонгук поднимает руку нерешительно, и лучшее, что можно было бы сказать о ней, что по крайней мере она чистая и заштопанная, в потертых заплатах. — Моя мать сказала, что ты подарил мне это. Тэхён моргает. — Я подарил тебе что? — Палочку для волос, когда мы были маленькими. Мы не помним, наверно. — Чонгук, кажется, вспоминает что-то и тянется к мешку, повязанному у него на груди. — О, я принёс это для тебя. С днём рождения. Это ничто в сравнении с тем, что ты, должно быть, получил, но я — я приготовил это. — Ты приготовил это? — спрашивает Тэхён, голос эхом отзывается в снегу вокруг. — Подожди, пойдём внутрь, ты, должно быть, мёрзнешь. Ты прошёл всю дорогу по снегу? — Я неуязвимый, помнишь? — говорит Чонгук. — Но внутри было бы хорошо. Тэхён разворачивает пергаментную бумагу, обёрнутую с помощью куска старой бечёвки. Деревянная коробочка, обшитая тонкой хлопчатой тканью, падает ему на колени. — Они, наверно, остыли, прости. — Ты готовил? — Моя мама помогла, но делал я почти сам, — говорит Чонгук, в голосе его слышится нотка гордости. — Пойдём, поешь со мной, — говорит Тэхён, откидывая крышку и доставая одно из пирожных в форме цветка. Маленький снежный вихрь образуется там, где он кладёт его Чонгуку на ладонь. — Они такие красивые, я даже не хочу их есть. — Они с красной фасолью. — Мои любимые! Ты знал, так ведь? — Конечно, — фыркает Чонгук. — Кто я по-твоему? — Мой друг, — говорит Тэхён, заталкивая в рот сразу половину за один раз. — Мой лучший друг.

♔

Время шло, как и положено времени, и всё стало меняться. Тэхён не хотел этого. Он не хотел вырастать. Он не хотел думать о королеве или наложницах. Он не хотел титула ванседжа или седжа, или любой другой их вариации. Он не хотел, чтобы его мир закрылся, так сильно захлопнув створки, как устрица, охраняющая жемчужину. Он не хотел скучной жизни, той, в которой нет мальчика из конюшни. Мальчика из конюшни, который понял очень быстро, что его время рядом с Тэхёном логическим образом подходило к концу.

♔

— Долгий день, а? Чонгуков голос проникает в сознание Тэхёна, как солнечный свет сквозь петлю вязаного покрывала. Тэхён решает промычать в ответ вместо слов. — Я слышал музыку из своего дома. Мне стоит теперь называть тебя ванседжа вместо хённим? Как насчёт чоха? — Если ты назовёшь меня ванседжа, я наложу тёртый чили тебе в штаны, — говорит Тэхён, не открывая глаз, по-прежнему растянувшись на поляне Хувона, как он делал в более беззаботные дни, когда единственным, о чём ему надо было беспокоиться, была порванная юбка его халата, или как плохо у него получилась в тот день каллиграфия. — И тебе добрый день. — Чудак, — говорит Чонгук с ноткой интереса в голосе. — Похоже, ты не рад меня видеть. На это Тэхён разлепляет один глаз. Сейчас довольно поздно, солнце опускается ниже, так что небо становится огненно-оранжевым, завершая день коронации Тэхёна в качестве коронованного принца. В последнее время Чонгук всё чаще носит волосы забранными в пучок той же самой палочкой для волос, которую Тэхён, очевидно, подарил ему много лет назад, и его голос начал понижаться неравномерно, так что на некоторых словах он скрипит и ломается на других. — Ты, должно быть, действительно глуп, чтобы поверить в это. Чонгук поворачивается, чтобы посмотреть на него, смех у него на губах, но внутри не так уж смешно. — Видишь, чудак. — Коронация была хорошая, но это просто… — вздыхает Тэхён, складывая ладони за голову как подушку. — Господи, Чонгуки. Я не готов думать об императрице. — Императрице? — Да, ну, знаешь. Той, на которой мне придётся жениться. — Жениться? — Никогда не слышал о таком? — спрашивает Тэхён, озадаченный. — Нет, я… — Чонгук пожимает плечами. — Это как-то внезапно, наверно. — Именно это я и сказал! — говорит Тэхён. — Но мой отец только выдал мне целую речь о том, как он и моя мать были женаты в моём возрасте, и что мне надо перестать бездельничать и начать думать об этом серьёзно. — Ясно. Ну, у тебя есть кто-нибудь на примете? — Ты же знаешь, что нет, Чонгуки, что я делал все эти годы, кроме как учился и играл с тобой, — говорит Тэхён. — У тебя вообще есть выбор, кто это будет? — Может, если они найдут несколько девушек, подходящих на эту роль, и я смогу выбрать из них. — Это звучит не так уж плохо. — Да, но что, если я не хочу? — Тэхён садится, начинает рвать горстями траву от раздражения. — Абоним-мама добр ко мне, но он стал напирать, чтобы я шёл по его стопам. Я хочу сам делать свой выбор. — Хотел бы я помочь тебе, — мягко говорит Чонгук, опуская глаза. Тэхён пристально смотрит на него, и внезапно они стоят по разным сторонам глубокой пропасти, у которой ни один из них не видит дна, через которую нет моста. Той, которую они не могут пересечь. — Нет, Чонгуки, не вини себя. Я только рассказываю это тебе, потому что ты единственный, кто не будет отчитывать меня за то, что я так думаю. — Тэхён берёт его руку в свои и сокращает эту неведомую пропасть между ними. Её зияющая пасть пробирала болью до костей. — Ты единственный, кто всегда стоял на моей стороне. — Да, правда. — Уголок рта Чонгука тянется в улыбку. — И я останусь рядом с тобой, пока ты просишь меня об этом, ванседжа. — Тёртый чили. — Я люблю острую еду. Неси сюда. Чонгук снова не появляется на восемнадцатый день рождения Тэхёна, который по-прежнему не женат и не нашёл себе императрицу. В этот раз у него была более серьёзная причина. — Он в порядке? — спрашивает Тэхён, когда Чонгук сообщает неприятную новость: пока его отец чинил крышу их лачуги, которая обрушилась от снегопадов, он поскользнулся на куске льда, упал на спину и сломал позвоночник. — Он уже не будет ходить, — говорит Чонгук. — Мне так жаль, что в этот раз я даже не зашёл с едой, я не мог уйти — с тех пор как он покалечился, мне теперь приходится следить за всеми конюшнями одному, и это тяжело. — Чонгуки, нет, — говорит Тэхён и дотрагивается до рук Чонгука. Они заметно грубее, чем были раньше, но всё такие же тёплые. Всегда тёплые, даже в снегопад. — Не извиняйся. Я могу тебе чем-то помочь? Хоть чем-нибудь? Снег на мосту размели, и отсюда, сверху, видно, как под замёрзшей гладью пруда плавают призрачные фигурки карпов. Чонгук пришёл в накидке, которая вряд ли была способна согреть кусок льда, так что Тэхён немедленно снял одну из своих, чтобы накинуть ему на плечи. Меховая подкладка касается щёк Чонгука. В бледном солнечном свете зимы резко выделяется угловатость чонгукова лица, и как же далёк тот ребёнок, который, бывало, кричал и смеялся даже громче Тэхёна. — Ничего не нужно. Он сейчас в порядке, насколько мы можем о нём позаботиться. Тебе больше не нужно беспокоиться за меня, ванседжа. У тебя сейчас есть более важные заботы. Тебе нужно заботиться о стране. — Последний раз говорю, я ненавижу, когда ты зовёшь меня ванседжа, перестань, — говорит Тэхён. — Разве мы не поддерживали друг друга всегда? Почему это должно было измениться? — Я слышал, его величество император обсуждает вопрос, чтобы привлечь к твоему обществу больше девушек, — говорит Чонгук. Его интонация едва узнаваема. Тэхён сжимает его руки сильнее, как будто, если он сожмёт достаточно сильно, он увидит проблеск того Чонгука, которого он знал раньше. — И? Это уже происходит. Как это должно касаться тебя? — Ты не можешь проводить столько времени со мной и выбирать императрицу. Я не хочу, чтобы из-за этого ты и твой отец враждовали. — Чонгук склоняет голову. — Мой отец сказал, что место помощника конюха в конюшне, не в садах коронованного принца. — Что, если коронованный принц прикажет тебе присутствовать в его садах? Лёгкая улыбка мелькает на губах Чонгука. — Я полагаю, я не могу ослушаться королевского приказа. — Тебе не стоит. Или ты будешь наказан. — И как, ванседжа? У Тэхёна ощущение, что в этот раз Чонгук так говорит, чтобы подразнить его. — Тебе придётся видеть меня каждый день. Ты так устанешь от меня, что будешь стонать от одной мысли о моём лице. — Наверно, я был бы не против наказания. — Да как ты смеешь!

♔

Как бы они ни старались, Чонгук был прав. При возрастающем давлении императорских и политических обязательств Тэхёна, он уже больше не мог позволить себе беззаботную жизнь, которую он вёл. Она закончилась в день его коронации, реалистично, но это была та реальность, которую он откладывал до тех пор, пока больше не мог её игнорировать. Они по-прежнему виделись. Каждый раз, когда это происходило, был таким, будто они не видели друг друга много месяцев, хотя могло пройти всего две недели. В некоторые вечера Чонгук просто хотел, чтобы Тэхён почитал ему, слишком устав делать что-то ещё после целого дня присмотра за конюшнями и лошадьми. Из них двоих только Тэхён мог читать ханча-иероглифы, и Чонгук засыпал рядом под звук его голоса. Коронованный принц никогда не был счастливее, чем в те дни, когда у него было время послать за Чонгуком после заката, когда он заканчивал как с занятиями, так и со встречами с отцом и советниками. Его выматывали эти политические дела. Многие вещи, которыми они занимались, Тэхён понимал, но не видел в них нужды. Это была не та игра, в которую ему нравилось играть. И через какое-то время была выбрана будущая императрица. Это было тихое событие, так как девушка была почти на десять лет младше, выбранная из круга окончательных претенденток. Просто уже не было незамужних девушек королевских кровей его возраста, когда Тэхён принимал решение. Она была тихая, состоятельная, с влиятельным отцом в палате советников и к тому же с образованием. Это шло вразрез с традициями, однако коронованный принц в действительности никогда не жил согласно таковым. Так и было.