To Live Again (Снова жить)

第二部: 空穴來風/一日三秋 Ветер из пустой пещеры/ Один день, три осени

— Вы собираетесь съесть всё это самостоятельно в такой ранний час, чоха? — Я решил, что я голоден, — говорит Тэхён, подмигивая. Воздух в дверном проёме в кухню густой от запаха дневной готовки. Он будет носить запах шипящего мяса и хлеба из печи на своей одежде весь день. — Тогда я надеюсь, что это насытит вас, — говорит главная повариха, кланяясь, когда передаёт ему мешок с тёплой едой. — Кушайте хорошо и идите с добром, чоха. — Спасибо, что приготовили для меня так много! — Мешок тяжелее, чем он выглядит, выпирая свёртками булочек и горячего хлеба, и даже бидоном с супом, плотно закрытым тканью и бечёвкой. — Я уже иду. Поварихи с поклоном провожают его, кто-то из самых младших пребывает в лёгком благоговении при виде коронованного принца на кухне. Солнце всё ещё низко на востоке, настолько, чтобы Тэхён мог отсутствовать во дворце немного дольше. Когда военный генерал Ким Шин проходит мимо, он склоняет голову, и Тэхён кивает ему в ответ. — Чоха, вам не стоит гулять одному. Тэхён подпрыгивает. Это всё больше входит в привычку, когда другие люди ловят его возле палаты короля, когда он не осознаёт этого. — Вы напугали меня, Леди Ха, мои боги. Я один сегодня утром. Нет нужды идти со мной. — Но — — Я уже не ребёнок. — Но именно поэтому вам не стоит быть одному. — Леди Ха, — говорит Тэхён. — Ничего не случится со мной без ведома Чимина-тонджана. Если бы кто-то действительно хотел меня обидеть, то они бы сделали это. Его пожилая служанка смотрит на него с беспокойством. — Вы… идёте в дом Чонов? Тэхён пристально смотрит на неё так долго, что она опускает голову. — Прошу прощения, чоха, я не должна была спрашивать такой глупый вопрос, простите меня. Я осознала свою ошибку. — Не говорите абоним-маме. Она поднимает на него взгляд. — Я не скажу, чоха, даю моё слово. — Он не накажет меня, если узнает, и всё же. — Тэхён вздыхает. — Почему-то это даже хуже, чем если бы он кричал на меня. А сейчас я пойду. Лето в этом году на удивление прохладнее. Жара, от которой одежда Тэхёна липла к его коже, закончилась гораздо раньше, чем обычно, комары оставили его в покое быстрее, чем бывало в прошлые годы. Ветер задувает ему волосы в лицо, и Тэхён проходит большую часть пути до дома Чонгука, откидывая длинные прядки от своего рта и глаз. Прохладнее, но не холодно; к тому времени, когда он достигает холма, который находится между дворцом и помещениями прислуги, лёгкие капельки пота проступают у него на шее. Тонкий дымок поднимается с заднего двора, где, должно быть, готовит Чу Сок, и Тэхён заглядывает за дом. — Доброе утро, — зовёт он, и она вздрагивает, прежде чем встаёт и кланяется. — Чоха, что вы — столько времени прошло! Это честь видеть вас. — Сегодня двадцатый день рождения Чонгука, правда? — говорит Тэхён. — Конечно, я должен был прийти. — Да, это так, — говорит она, заправляя седеющую прядку волос за ухо. — Ох, мы — мы вряд ли готовы к гостям, Чонгук по-прежнему работает в конюшнях, а я готовлю. — Она показывает жестом назад на тёмно-красные угли, мерцающие внутри купольной печи. — Чтобы сделать ему приятное, не так уж много. — Я принёс кое-что для Чонгуки, могу я отдать ему? Это может перебить ему аппетит, прошу прощения. — Нет! Нет, чоха, пожалуйста. Не извиняйтесь. Он будет рад увидеть вас, у него не было возможности навестить вас какое-то время. Он в конюшнях. — Спасибо! Пара куриц вышагивают мимо Тэхёна, когда он пересекает двор. Он небольшой, но здесь уютно, и даже прежде чем Тэхён доходит до входа в конюшни, он слышит, как Чонгук напевает самому себе. Он обнаруживает, что его внезапно охватывает тревога — прошло какое-то время, Чу Сок не ошиблась. Как раз примерно в начале лета отец Чонгука заболел сильнее, чем прежде, а Тэхёну приходилось проводить всё больше времени в Сончжончжоне или сидя со своей новой императрицей, хотя время, проводимое с ней, больше походило на игры с Ынджин-гонжду. Но Тэхён усмехается самому себе и отбрасывает тревогу. Глупо нервничать при Чонгуке, который рос рядом с ним с таких пор, что никто из них даже не может вспомнить. Его спина повёрнута к Тэхёну, когда он ступает внутрь, и Чонгук полубормочет, полупоёт для чёрной как ночь лошади. Кажется, его не беспокоит сажа на его коже или волосы, прилипающие к его спине, мокрой от пота после работы. — Привет тебе. Лошадь шумно дёргается, поворачивая голову, когда Чонгук пугается так сильно, что роняет щётку. — Великие боги, чоха, — говорит он, разворачиваясь и хватая покрывало со спины лошади, накидывая себе на плечи, как плащ. — Я в непристойном виде. Тэхён поднимает брови. — И поэтому покрывало лошади гораздо лучше? — Я — — Пожалуйста, Чонгуки. Тебе правда не нужно пугать лошадей. Чонгук зажёвывает свою губу, оборачивая покрывало вокруг себя плотнее и плотнее, пока он не оказывается закрыт по подбородок. — Доброе утро, хённим, — говорит он тише. — Так лучше, — Тэхён даёт волю улыбке, шагая внутрь конюшни. — С днём рождения, Чонгуки. Ты уже ел? — Нет. — Я принёс тебе еду, ты поешь со мной? — Сейчас? Здесь? — Здесь в самом деле только для тебя. — Ох. — Чонгук осознаёт, что говорит Тэхён, запоздало, и продолжает: — Подожди, всё для меня? В мой день рождения? — Я это и сказал, глупенький. Тебе стоит начать есть, пока не остыл суп. Чонгук беспомощно взирает на то, как Тэхён просто садится на каменный пол конюшни и развязывает мешок из-за плеч, начиная разворачивать каждый свёрток. В какой-то момент он, должно быть, понимает, что Тэхён не шутит, и отводит лошадь обратно в её стойло, потом подходит и садится перед разнообразием еды, разложенной перед ним. — Ты попросил всё это у поваров? — Да, я хотел сделать что-нибудь сам, но надо смотреть правде в глаза. — Ты не очень хорош в готовке, — говорит Чонгук, фыркая. — Ужасен. — Тэхён разворачивает пару палочек для еды, держа позолоченными концами к Чонгуку, который только и смотрит на них. — Чоха. — Твоя еда сейчас остынет. Я прошёл весь этот путь сюда не для того, чтобы ты таращился на неё. Давай, ешь. Чонгук пытается найти какие-то слова ещё с секунду, прежде чем вытаскивает руку из своего кокона, отчего он падает с его плеч. У него пятно грязи под ключицами, и Тэхён пытается продолжить разговор. — Как твой отец? — Не жалуюсь. Он всё стонет о том, что эта зима будет холодная, и что от этого его кости будут болеть. Я постоянно говорю ему, что это потому, что он отказывается пить молоко. Тэхён наблюдает, как Чонгук заталкивает сразу половину чашки риса себе в рот, жадно, как если бы он не ел целую вечность. Его сердце пронзает острой болью, когда он думает, что в этом есть доля правды, и молча двигает свою миску вокруг нераспакованных свёртков в сторону Чонгука. — Хённим — — Выглядит так, будто ты умираешь от голода. — Ты не поел. — Я могу поесть в любое время, когда захочу. — Жаль, что у меня не было времени встретиться с тобой в Хувоне, — говорит Чонгук. — Четыре наших кобылы ожеребились этим летом, и ещё три слегли с болезнью. Какая-то зараза разлетелась по конюшням, как лесной пожар. Работа днями и ночами, чтобы убедиться, что маленькие не заболеют, а матери не умрут. Эти несколько месяцев были тяжёлыми, и всё, что мне хотелось сделать — это лечь в траву и забыть обо всём. — Ты должен был попросить меня послать больше помощников. — Моя мать и я могли справиться. — Твоя мать не может помогать тебе вечно. — Мы можем справиться, — повторяет Чонгук, в этот раз более настойчиво. Тэхён отклоняется, как будто ужаленный, и в болезненной тишине Чонгук поднимает взгляд. — Ох, хённим — чоха, я прошу прощения, я не должен был так говорить. Я только хотел, чтобы ты — — Я только хотел, чтобы ты позволил мне сделать то, что я могу делать для тебя. — Тебе не нужно. У тебя нет на это времени. — У меня есть время на единственного человека, которому, я знаю, я могу доверять, всегда. В моей жизни, где меня учили, что я не могу доверять даже людям, которые растили и купали меня, я знаю, что могу доверять тебе. Чонгук склоняет голову. — Спасибо. — Я знаю, ты сейчас скажешь, что ты просто парень из конюшни, или тебе жаль, что ты не можешь сделать больше, или делать то же для меня. Но ты забываешь, что однажды именно ты поймал меня, когда я прыгнул с дерева, и именно ты думал, как избежать неприятностей, которые меня ждали, ты, который научил меня ездить на лошади, когда мой отец хотел, чтобы генералы армии сделали это. — Тэхён смягчается. — Ты сделал всё на свете для меня. Ты сделал это своими собственными руками. Я же могу только читать тебе и посылать помощь издалека. В этот момент Чонгук уже не смотрит на него. Какая-то задушенная тишина повисает над их едой, как грозовая туча, прерываемая лязганием палочек, пока Чонгук наполняет рот всё большим и большим количеством еды не жуя. — Чонгуки — И только тогда Тэхён понимает, что глаза у него влажные и красные. Чонгук весь дрожит, и… И. И Тэхён ненавидит себя за то, насколько приказным стал его тон, как резко он звучал, отражаясь от тёсаного дерева конюшни. Назови человека чоха, и он будет вести себя как коронованный принц. Одень короля в золотое шитьё и посади его над подданными, и он дальше своего носа видеть не сможет. Дай ему двор с собранием прозорливых, расчётливых советников надолго, и он только и будет знать, что управлять и рассчитывать ответные удары. Он пришёл сюда, чтобы подарить что-то Чонгуку, чтобы отпраздновать его день рождения, однако он преуспел только в том, что оттолкнул своего лучшего и единственного друга. Чонгук вздрагивает, когда Тэхён садится возле него, хотя это хороший знак, что он принимает объятия, в которые утягивает его Тэхён. Его кожа всё ещё липкая от пота, но Тэхён обхватывает руками его плечи. — Прости, — бормочет он. — Мне так жаль, наверно, тебе было тяжело в последнее время. Прости, что я так говорил с тобой. Я не должен был. Чонгук безмолвно мотает головой на плече Тэхёна. — Прости за то, кем я стал. — Нет, — возражает Чонгук, голос его прерывистый от слёз. — Нет? Чонгук не уточняет. Тэхёну это и не нужно. Пропасть между ними как никогда становится глубже.

♔

Если слёзы Чонгука для вас непривычны, то ваше мышление не достаточно для короля. Но как Тэхён это слишком хорошо знал, далеко не каждый мог стать коронованным принцем. А те, которые чаще не хотели им становиться. Тэхёну понадобилось гораздо, гораздо больше времени, чтобы увидеть пропасть между ними. Чонгук это знал с того момента, когда Тэхён прыгнул с того дерева и чуть не раздавил их обоих в траве, и он лишь наблюдал, как её дно становилось всё глубже и глубже с годами. Годы в кресле на колёсах сказались на Чон Ёне. Они сделали его горестным, как само сожаление, и он говорил своему сыну носить все волосы забранными наверх или положить эту вещь туда, где он не сможет увидеть её. Это было напоминанием всего того, под гнётом чего была их семья. Однако каждое утро Чонгук поднимался с кровати, брал красную эмалированную палочку для волос с шаткого столика возле кровати и закалывал ею свои волосы в пучок. Это был единственный мост через ту глубокую пропасть: тонкая золотая палочка, настолько изящная и украшенная, что она была похожа на что-то принадлежащее к другой реальности, когда Чонгук видел её в отражении реки. Нелепая даже, слишком броская на фоне неяркой, потрёпанной ткани его одежды. Он не хотел отпускать ту жизнь, к которой он даже никогда не принадлежал.

♔

С наступлением осени в помещения прислуги переезжает ещё один смотритель конюшен. — Это было твоих рук дело, так ведь? — Я не подтверждаю и не отрицаю свою причастность к этому, — небрежно говорит Тэхён. — Чтобы у меня было больше времени приходить к тебе. — Понятия не имею, о чём ты говоришь. Чонгук лежит на животе возле пруда Хувона, подложив руки под щёку. — С тобой никакого веселья, если ты будешь вынуждать меня приходить сюда, только чтобы я смотрел, как ты пишешь что-то весь день, хённим. Деревянная ручка тэхёновой кисти щёлкает по чернильнице, когда он окунает пучок ворса в чернила. — Я почти закончил. Писание не бывает быстрым, Чонгуки. — О чём ты пишешь? Почитай мне? — Это донесение совету министров по торговым делам с другими странами. — Забудь. Я уже засыпаю. Тэхён громко смеётся на это, и Чонгук улыбается уголком губ. — Я не думал, что это заинтересует тебя. — Я уверен, это захватывающие факты, — говорит Чонгук и нарочито зевает. Тэхён снова смеётся. — Тогда расскажи мне о семье нового смотрителя конюшен, если тебе так скучно. — Ах, у них хорошая семья. Двое сыновей, одна маленькая дочь. Приятно видеть, как мой отец разговаривает с ними. — Они нравятся Чон Ёну? — Их отец думал, как бы снова вытащить моего из кресла. Он не может стоять, но лошадям всё равно. Пока у тебя есть руки и умение ориентироваться, лошади могут доставить тебя, куда хочешь. — Чонгук перемещает своё лицо на ладони. — Да, ему нужна помощь, чтобы забираться и слезать, и он больше не может обхватывать ногами спину лошади, но я целую вечность не видел, как он улыбается. — Я рад это слышать. — Тэхён капает чернилами на стол и стирает их большим пальцем. — Сыновья твоего возраста? — Младше, — говорит Чонгук. — Они везде бегают и играют с жеребятами, и попадают в неприятности, очень похоже на нас когда-то. — Давно ушедшие дни, — задумчиво соглашается Тэхён. — Беззаботные. — Лучшие дни. Тэхён собирается ему ответить, когда Чонгук пугается чего-то позади него, вставая с земли даже прежде, чем Тэхён поворачивается посмотреть. — Ванседжабин, — говорит он, опуская голову и кланяясь. — Дакён-седжабин, — говорит Тэхён, поднимаясь на ноги. Она с любопытством оглядывает Чонгука, потом останавливает взгляд на лице Тэхёна. — Это ваш друг из простонародья? — Это мой друг. — Что он делает во дворце? — Его семья однажды помогла мне давным-давно, это его привилегия, — говорит Тэхён. Краем глаза он видит, что Чонгук всё ещё в поклоне, смотрит вниз. — Ты зачем-то хотела меня увидеть? Дакён выглядит удивлённой. По тому, как её взгляд задерживается на Чонгуке позади него, он понимает, что она смотрит на пинё в его волосах, красное с золотым и слишком украшенное, чтобы быть частью гардероба простолюдина. — Я закончила с уроками на сегодня. Я хотела узнать, есть ли у вас время провести его со мной. — Пока нет, ванседжабин, пока нет, — говорит Тэхён. — Ты подождёшь меня? Может, сегодня вечером? — Всегда «сегодня вечером», а я должна рано ложиться спать. — Прости. Ещё немного, ванседжабин. Когда она уходит, Чонгук не ложится обратно на траву. Вместо этого он садится. Тэхён видит, как шестерни крутятся у него в голове, пока он с трудом пытается подобрать слова, и не торопит его. — Это была твоя императрица? — Да, — говорит Тэхён, проводя кистью по краю чернильницы, чтобы стекли излишки. — Она… молода. — Более взрослые уже замужем. — Сколько ей? — Это имеет значение? — спрашивает Тэхён. — Мы все пешки в игре, в которую мы не соглашались играть. — Хённим — — Пойдём, сядь на перила у моей спальни. Я закончил с письмом. Чонгук следует за Тэхёном как побитый щенок, подбирая запасной свёрток пергамента, который роняет Тэхён из охапки. Он усаживается на выкрашенную в зелёный деревянную балку снаружи, пока Тэхён шарит в сундуке рядом с его платяным шкафом. — А теперь сиди ровно. Твой пучок растрепался. Тэхён фиксирует голову Чонгука, чтобы тот смотрел вперёд, и вытягивает палочку для волос из пучка, свободно распуская их и поднося гребень. — Что ты делаешь? — Укладываю твои волосы как следует, — говорит Тэхён. — Всё нормально, как оно есть. — Чонгук смахивает чёлку с глаз, когда Тэхён зачёсывает волосы обратно, прядки волнами опадают ему на лоб. — Сиди ровно и перестань жаловаться. Когда ты в последний раз их подравнивал? — В последний раз, когда мы видели ножницы, готов поспорить. Волосы Чонгука свисают ниже пояса. Они настолько спутанные в некоторых местах, что Тэхён прилагает усилия, чтобы пробраться сквозь них гребнем и размять узлы своими пальцами, потом расчёсывает ещё. — Что ты делаешь? — Заплетаю их, — говорит Тэхён. Плечи Чонгука заметно опускаются. Не столько в ответ на само заплетание, Тэхён уверен, однако Чонгук едва ли рад находиться в такой позиции. В каком-то месте у них что-то пошло не так. — Ты чем-то расстроен сегодня? — спрашивает он. — Что она обо мне думает? — говорит Чонгук. Мысль выходит несвязная и незаконченная. — Что они говорят обо мне или о тебе, за то, что ты принимаешь меня? — Что? — Простолюдин. — Чонгук вздыхает. — Твой друг из простонародья. — Чонгуки — — Ты сам это сказал. Это всё игра. Что, если я твоя погибель? — Тогда именно так я выбираю играть в эту игру, — говорит Тэхён, доходя до кончиков косы и сворачивая её в пучок на чонгуковом затылке. Теперь Чонгук поворачивает голову, нижняя часть его волос свободно ложится ему на плечи. — Ты совсем ничего не думаешь наперёд, так ведь? Смех легко касается уголка тэхёновых губ. — Нет, наверно, нет, — говорит он. Пинё плавно входит в плетёный пучок, крепко скрепляя его. — И всё же я нравлюсь тебе за это, или нет? — Да, — говорит Чонгук. — Полагаю, да, разве не так?

♚

— Мне не нравится, к чему это всё идёт. — Мне тоже, но там ещё больше половины книги. — Он умрёт, — говорит Юнги, совершенно уверенный. — Посмотри. Автор с таким же успехом мог бы назвать книгу «Чонгук Умирает в Конце». — Я не знаю, — говорит Намджун, держа пальцем оставшиеся страницы так, что они соскальзывают вихрем. Слабый, пахнущий чернилами ветерок обдувает его лицо. — Это было бы слишком очевидно. — Потому что это и есть очевидно. Он умрёт. Я смотрел достаточно к-драм, чтобы знать, чем это закончится.

♚

Это была игра, в которую Тэхён не хотел играть. Это была игра, в которую Чонгук осмелился играть.

♔

Ынджин-гонджу выходит замуж до первого снега, на пасмурном пороге зимы. Свадьба выходит великим праздником почти такого же большого размаха, как и коронация Тэхёна, и, хотя Тэхён рад за свою младшую сестру, поздний час застаёт его сидящим в Хувоне с узлом в груди, который он не в состоянии развязать. — Сбегаешь от развлечений? Как это не по-братски, хённим. — Здравствуй, Чонгуки. Чонгук садится на холодную траву рядом с ним. — Я сказал себе, что буду держаться сегодня подальше от глаз и от мыслей, но я подумал, что тебе, возможно, нужна компания. — Ты знал? — Конечно. За кого ты меня принимаешь? Узел в груди Тэхёна затягивается, болезненно, и Чонгук замечает, как он смотрит на его профиль. — Что не так? — спрашивает он, глядя на него. — Я просто думал о троне, обо всём этом. — А, — говорит Чонгук. — Когда — когда свадьба? — В следующем году, в это же время. — Понятно. — Они замолкают. Чонгук делает вдох, потом кладёт руки себе на колени со сдержанной решимостью и встаёт. — Ну, хённим, есть только одно средство от невзгод царствования. — И какое же? — Ты бы — я не уверен — ты бы не оказал мне честь залезть со мной на дерево гинкго в Хувоне? Да, возможно, трон нависает величественно и зловеще над Тэхёном, который стоит в тени своего отца. Возможно, свадьба сидит как чёрная кошка с зелёными глазами на ограде тэхёнова детства, наблюдая за ним, ожидая, как закатное солнце озарит последние дни его в качестве принца. Возможно, его дни с Чонгуком сочтены. Часы ведут обратный отсчёт с самой первой секунды, когда Тэхён увидел его лицо, розовое и тёплое ото сна возле шеи Чу Сок, и только сейчас он слышит тиканье. Но пока Тэхён смотрит и следует за Чонгуком вверх по дереву гинкго в Хувоне в этот серый, пасмурный день в праздничных одеждах. Чонгук кидает горсть мелких листьев Тэхёну в лицо и лишь смеётся на его возражения. — Неуважение к коронованному принцу, — бормочет Тэхён, вытаскивая хрустящий лист из своих волос. — Наказуемо в самом деле. — А какое было наказание? Что-то про принуждение видеть тебя каждый день? — Чонгук усаживается на ветку, созданную для того, чтобы двое человек сели на неё бок о бок. — Ещё раз, я думаю, я был бы не против попасть в неприятности. — Тебя не переубедить. — Тэхён втискивается рядом с ним. — А ещё я не помню, что здесь так мало места. — Это дерево не помнит нас такими большими, — говорит Чонгук и подаётся вперёд. На один шальной миг что ты делаешь подскакивает у Тэхёна на языке, пока он не осознаёт, что Чонгук распутывает прядки его волос, которые попали в ветки. Они смотрят вдаль. Закат должен быть где-то сейчас, но занавес уже опущен. Представление, которое закончилось, так и не начавшись. Небо оборачивается синевой, такой холодной, как море, и Тэхён вздыхает. — Спасибо, что пришёл увидеться со мной. Я, — он сворачивает и разворачивает край своего вышитого рукава, туда-сюда. Появляется феникс, махая крыльями на шёлке. — Мне правда нужна была компания. — Не коронованной принцессы. — Дакён-седжабин милая. Они оба слышат, как но она не ты проскальзывает между ними. Ветер это подхватывает и уносит прочь. Половина их разговоров в последнее время остаётся недосказанной. — Недавно она приходила к нашим конюшням. — Что? — От этого Тэхён выходит из оцепенения длиною в день. — Для чего? — Она хотела узнать, что тебе нравится. — Чонгук переносит свой вес на основание ладоней, делая глубокий выдох через нос, что отражает то, насколько неохотно он вынужден говорить об этом. — Так ты рассказал ей? — А что, я раскрыл какую-то ужасную тайну, рассказав ей, что тебе нравится красная фасоль? — дразнит Чонгук, и напряжённость момента исчезает. — Она была очень добра. Она принесла подарки для моей семьи и семьи второго конюха. Наверно, она — ну, она действительно сказала, что она не знает, как понимать тебя. — Ох. Не думаю, что я тот человек, которого ужасно трудно прочитать. — Она на десять лет тебя младше, и ты так думаешь только потому, что я могу прочитать тебя как открытую книгу. Теперь очередь Тэхёна вздыхать. — Прости, мне жаль. Я не буду говорить об этом. В любом случае, это ничего не значило, я только думал, что мне стоит сказать тебе. Чтобы ты знал. — Спасибо, что рассказал мне. — Не задумываясь, Тэхён устраивается головой на плече Чонгука и закрывает глаза. — Я просто хочу просидеть здесь с тобой вечно и забыть обо всём на свете и о том, что я должен делать. — Мы можем так поступить. — Мне придётся скоро идти, прежде чем меня начнут искать. — Тогда в тот день, когда ты сможешь, — говорит Чонгук так тихо, что Тэхён больше чувствует, чем слышит его слова. — Я буду ждать здесь. Тэхён открывает глаза, поднимает голову. Чонгук отворачивается уже на самих словах, поднимаясь так, что сидит на корточках на ветке. — Нам надо спускаться. Будет выглядеть менее подозрительно, если мы не будем сидеть на дереве, как пара хулиганов. — Я не хулиган, — бормочет Тэхён, наблюдая, как Чонгук продвигается вниз тем же путём, которым они забирались, спрыгивая на траву. Только тогда он и вспоминает с ленедящим ужасом внутри, что в первый раз, когда они это делали, он не смог спуститься вниз. — Ох, э — Чонгуки — — Что? — Чонгук оборачивается так, что он стоит перед веткой. — Не говори мне, что ты опять не можешь спуститься? — Каковы шансы, что я убью тебя, на этот раз? — Сто процентов. — Даже в такой форме, как ты сейчас? Маленький Чонгук был бы разочарован. Он сказал, что неуязвим, потому что на него упал горшок. — Маленький Чонгук явно слишком хотел умереть от удара тупым предметом. — Чонгуки, пожалуйста. — Чонгуки, пожалуйста, — повторяет Чонгук. — Похоже, тут ничего не поможет. Он раскрывает объятья, протягивая руки к Тэхёну, и в этот раз он не кажется так далеко. В этот раз Тэхён не мешкает и падает вперёд. И всё же, он падает так же долго, как это казалось в последний раз, и Чонгук всё так же зажмуривает глаза. Однако в этот раз Чонгук не падает на землю, как лист на ветру, хотя он тяжело отшатывается назад от удара и в итоге валится на землю с Тэхёном в руках. — Убит, — заявляет Чонгук, глядя в небо, но в глазах его и на губах улыбка. — Определённо убит в этот раз. Тэхён хрипит, наполовину по-настоящему хрипя, наполовину хихикая. Он опирается одной рукой, ставя её рядом с головой Чонгука. По старой памяти он поднимает руку и спрашивает: — Сколько пальцев? Улыбка Чонгука угасает, когда он поворачивается лицом к Тэхёну, и они оказываются по сути носом к носу. Так близко, что Тэхён чувствует резкий выдох Чонгука на своём лице. Его дыхание тёплое на холодном ветру. — Три, — Чонгук шепчет так тихо, что мог бы так же сказать одними губами. — Я не слепой. Его ладони всё ещё покоятся на спине Тэхёна, прикосновение прожигает через слои шёлка и льна. Тэхён опускает руку с выставленными тремя пальцами. Она оседает естественно, без раздумий, на плечо Чонгука. Чонгук не отводит от него взгляда, не отпускает его. Поэтому Тэхён испытывает судьбу и подаётся вперёд. Слышится шорох, и он ощущает, как его губы прикасаются к коже. Тэхён открывает глаза, отодвигается. Лицо Чонгука повёрнуто в сторону, и только когда Тэхён приподнимается, он снова на него смотрит. — Ох. — Хённим — — О, я — мне жаль, я, я не должен был, — Тэхён, спотыкаясь, встаёт на ноги, полы его одежды опадают на место. Он откидывает волосы с лица и за плечи. — Мне так жаль, пожалуйста, не думай обо мне как-то не так — мне нужно идти, мне жаль, я сейчас уйду. Я ухожу. — Хённим! Ноги Тэхёна действуют по собственной воле. Он тысячу лет так не бегал; коронованным принцам не подобает, говорил Согол, бегать, как проказникам, по дворцовым землям. Сейчас Тэхён бежит так быстро, как только могут нести его ноги, подальше от Хувона и всего унижения, которое жжёт его щёки. — Чоха? Тэхён спотыкается, дыхание замирает, когда он видит Дакён в воротах сада. Беспокойство касается её лица. — Чоха, ты в порядке? И, так, коронованный принц расплакался перед своей коронованной принцессой из-за другого мужчины. Жаль девочку, которая не понимает, и ещё долго не поймёт. За двадцать лет пропасть никогда не была темнее. Нет таких правил, которым бы следовал Тэхён. Нет никого, чтобы обратиться за наставлением. Такова судьба влюблённости в того, в кого он не должен был влюбляться. Он не может спросить своего отца, что делать. Он не может спросить своих брата и сестру, что ему говорить. В последнюю очередь он может спросить у своей коронованной принцессы, а единственный человек, у которого он может спросить, тот, с кем он не может говорить. Тэхён ворочается в кровати. Час, должно быть, поздний. Огонь в его лампе не более, чем тлеющий уголёк, а воздух холодный от зимнего морозца. Он садится, мышцы его ноют, и он накидывает плащ на плечи. — Чоха? — Я только схожу прогуляюсь. — Чоха, вы заболеете! — Нет. Я хочу подумать. Снег расчистили с каменных и алебастровых дорожек. Остались припорошенные тонким слоем ступени, и шуршание его плаща по позёмке — вся его компания. Тэхён смотрит в небо. На улице мертвецки холодно, и его дыхание выходит белыми облаками, такими густыми, как клубы дыма. Впервые после свадьбы Ынджин, его сознание, кажется, проясняется. Чонгук. Как глупо, Тэхён был настолько слеп к тому, за что он боролся всю свою жизнь. Это было так очевидно, понимая сейчас, почему он откладывал выбор императрицы долгие годы, и почему в его отце не было ничего, кроме молчаливого разочарования. Теперь всё, что он хочет знать, насколько очевидно это было для Чонгука — или, возможно, Чонгук был умнее из них двоих. Возможно, он уже знал это. — Чоха, на улице очень холодно. Если будете стоять на снегу, вам следует хотя бы одеться теплее. Тэхён возвращается мыслями на землю и фокусируется, сбитый с толку, на фигуре перед ним. — Чимин-тонджан, почему вы не спите? — Мы обходим дозором дворец в мирное время, — говорит Чимин, отстёгивая свой плащ с плеч и накидывая на плечи Тэхёну. — Есть какой-то особенный повод, почему вы здесь так поздно? Тэхён благодарен за то, что Чимин не говорит ему идти обратно в дом, как будто он ребёнок. — Много мыслей в голове. — Если позволите, чоха, могу я говорить откровенно? — Пожалуйста, говорите. — В последние дни вы не выглядите довольным, — говорит Чимин. — Хотелось бы мне снова увидеть вашу улыбку. Тэхён выдаёт ему лёгкую, сдержанную улыбку. — Вы наблюдательны, Чимин-тонджан. — Осмелюсь сказать, мы не многим отличаемся, чоха. Для меня мучение видеть вас несчастным. — Я совершил ошибки, — говорит Тэхён. — Теперь я с ними живу. — Это сердечные дела? Тэхён пристально смотрит на него и задумывается, о чём может знать Чимин. — Какое это имеет значение? У меня есть коронованная принцесса. Любые сердечные дела неуместны. — Если это делает больно вам, это делает больно нам всем, — говорит Чимин. — Я не пытаюсь советовать, как решать эти дела, чоха, но моя обязанность — следить, чтобы вы были в порядке. Пожалуйста, позвольте мне позаботиться о вас. Тэхён никогда в жизни так не боялся идти в конюшни. Он просыпается, будто осуждённый, решает, что лучше он падёт от скаковой лошади, и перекатывается в кровати на другой бок. Но день его не ждёт, и к тому времени, когда солнце разрывает горизонт, он встаёт с постели. Всё время, что у него есть, — лишь раннее утро и поздний вечер, и он хочет с этим разобраться, чтобы оно не висело над ним, как дождевая туча, с рассвета до заката. Время и расстояние — удивительные явления. Всякий раз, когда желаешь, чтобы время замедлилось, оно ускоряется. Всякий раз, когда желаешь, чтобы что-то было дальше, оно всегда кажется слишком близко. Дорога до конюшен оказывается короче, чем Тэхён когда-либо помнил. В мгновение ока он видит предательскую струйку дыма от готовки, поднимающегося тонкой, неплотной дорожкой в небо, делает глубокий вдох и начинает спускаться вниз по холму в направлении поселения. Семья нового конюха живёт в хижине рядом с чонгуковой. Утренние звуки просачиваются в окна — звяканье ложек по котелку, шипение масла. Налёт изморози тает вокруг пучков травы, растущей возле колодца, мимо вышагивает выводок кур. Снаружи никого нет. Чу Сок нет возле её печи, а из конюшни не слышно звуков пения. Тэхён стоит на грязной лужайке, не к месту, пока дверь в доме нового конюха не открывается настежь с такой силой, что отскакивает от стены. Он ныряет за стену конюшни, выглядывая. — Мальчики! Идите обратно в дом! — Чонгук-хённим вернулся! — кричит один из них, не старше четырёх-пяти лет. Его брат, на пару лет старше, не более, подпрыгивает и машет. — Он сказал, что научит нас сегодня ездить верхом! Звук приближающихся копыт становится громче, пока не замолкает, и на лужайке появляется Чонгук, спрыгивая с пегой кобылы с золотистой гривой. Он поглаживает рукой её шею. — Наши засони сегодня проснулись так рано, — говорит он, подхватывая младшего из мальчишек. — Так не терпится? — Прости, Чонгук-а, они просто неисправимы всё утро. — Нет, не извиняйтесь, — Чонгук подсаживает мальчика на бедре, чтобы ухватить его более удобно. — Я помню, когда я был в их возрасте, я тоже не мог дождаться, когда заберусь на лошадь. Тэхён улыбается самому себе. Он тоже помнит эти дни. — Чонгук-хённим, ты когда-нибудь учил кого-нибудь раньше? Ты хороший учитель? — Чи Ук-а, не говори так со своим хённимом. — Я прекрасный учитель, — говорит Чонгук, присаживаясь на корточки, чтобы быть на уровне глаз стоящему на земле мальчику, и кладёт руку ему на плечо. — Ты хочешь узнать секрет? Шш, ваша матушка не должна знать. — Хорошо, хорошо. Я оставлю вас, мальчики. — Какой секрет? — спрашивает Чи Ук. Чонгук понижает голос, но Тэхён слышит его. — Я учил будущего короля ездить верхом. — Ооо, правда? По-настоящему будущего короля? — По-настоящему будущего короля, когда он был ребёнком, как ты, — говорит Чонгук. — Здорово, а? — У него хорошо получается? — В первый раз он не знал, как слезать с лошади. Отгадай, что мне пришлось сделать? — Что? Чонгук смеётся от воспоминаний. — Поймать его. Я уже говорил ему, лучше бы он не просил меня поймать его, но он всё равно меня попросил. — А что сейчас? — Сейчас он в этом хорош. Иногда мне хочется, чтобы он снова попросил меня поймать его. Тэхён чувствует, будто в горле у него полно ваты. Он поворачивается, крадётся за навесом конюшни, пытаясь исчезнуть тем же путём, каким он пришёл, не раскрыв себя. Как только он думает, что ему это удалось, что он ускользнул, не обнаруженный, он слышит удивлённое «Чоха!» Он замирает. Чонгук таращится на него, ошеломлённый, всё так же с мальчиком на руках. На один миг они смотрят друг на друга — один с грязной лужайки, другой — у подножья холма. — Я — Чонгук ставит мальчика на землю, склоняя голову, подталкивая их обоих, чтобы делали то же самое. — Кланяйтесь, — говорит он сквозь сжатые зубы. Они немедленно падают в грязь на колени, и от этой картины Тэхёну так больно, что он в действительности чувствует, что пятится назад. — Нет, нет, встаньте, — говорит он, выставляя руки вперёд. Взгляд Чонгука по-прежнему прикован к нему, будто он видит приведение или же сон, и Тэхён машет мальчикам, когда те поднимаются. — Всё хорошо. Мне жаль, я пойду. — Хённим, кто это? — Король, Чи Чхоль, тише, — шипит Чи Ук. — Это не король, Чонгук-хённим назвал бы его чонха. — Мальчики, — говорит Чонгук. — Идите пока что обратно в дом. Я буду учить вас, когда поговорю с ванседжа, хорошо? Они убегают прочь. Дети, как бы мало им ни было известно, могут чувствовать напряжение, прежде чем они поймут, что это и откуда оно появилось. Тэхён подбирает слова, пока Чонгук смотрит на него, колеблясь под его тяжёлым взглядом. — Я пойду, — это всё, на что его хватает. — Прости, я — у тебя были планы на сегодня, тебе нужно заниматься делами. Я не должен был просто заявляться без предупреждения и ожидать, что ты всё бросишь из-за меня. Я сейчас уйду. Рука Чонгука смыкается на тэхёновой как раз в тот момент, когда он поворачивается. — Только в этот раз, — бормочет он. — Выслушает ли коронованный принц слова парня из конюшни? Тэхён смотрит на него, но Чонгук смотрит на их соединённые руки, как будто не до конца верит, что действительно держит его. — Да. Конечно. Всегда. Он не говорит сразу же, уводя Тэхёна с лужайки в конюшню. Звуки внешнего мира затихают, сменяемые приглушёнными, мягкими звуками от нескольких лошадей, которые сегодня не задействованы в полях, переступающих в сене. — Хотел бы я сказать, что я не знаю, почему я — почему я отвернулся. В тот момент я просто сделал это. Я пожалел об этом сразу же, потому что я точно знал, что это будет значить для тебя, и как ты поймёшь это, а это совсем не то, что я хотел сказать. — Чонгук медленно переплетает свои пальцы с тэхёновыми, пока они не соединяются до конца. — В тот момент я увидел — я увидел, как двадцать лет рядом с тобой меняются в миг, и я боялся посмотреть правде в глаза. Что это могло значить? Ты мой хённим, но ещё ты мой коронованный принц. Однажды ты женишься на ком-то, кто не будет мной, и будешь управлять королевством, в котором я всего лишь очередное тело. — Ты всегда был для меня гораздо больше, чем очередное тело. — Я знаю, но только в тот момент я понял. В мире ничего не изменится, если парень из конюшни полюбит коронованного принца. Он будет жить и умрёт в безвестности. Я не хочу, чтобы тебя постигли несчастья из-за того, что ты — из-за твоей привязанности к простолюдину. — Ты любишь меня? — Делал ли я что-то ещё в своей жизни, чоха, кроме как любил тебя, — говорит Чонгук, глядя теперь на их руки снова. — Я был рождён рядом с тобой. Это было первое, чему я научился. Узел в груди Тэхёна одновременно ослабевает и затягивается крепче. В последнее время так часто происходит. Выдох вырывается из его тела, с содроганием и смехом, когда он ступает ближе. — Чонгуки, — говорит Тэхён, поднимая руку к лицу Чонгука, скользя сбоку, пока его пальцы не останавливаются на его щеке. — Хённим. — Могу я поцеловать тебя? Чонгук ведёт ладонью по всей длине тэхёновой руки, пока не доходит до запястья, и отводит кисть Тэхёна от своего лица. Тэхёново сердце почти готово провалиться, когда лицо Чонгука придвигается так близко к его, невозможно нежно, и сокращает расстояние между ними. Если и заметно, что ни один из них никогда не целовался, они ничего не говорят. Тэхён всхлипывает и скользит руками вокруг чонгуковой шеи, притягивая его ближе, пока не слышит, как стучит сердце Чонгука рядом с его, и они стоят на одной стороне пропасти. На талии чувствуется тепло, там, где лежат руки Чонгука, снова обжигая его через ткань. К тому времени, как у Тэхёна начинает кружиться голова, они отстраняются. У Тэхёна перехватывает дыхание, когда Чонгук обнимает его. Он обхватывает руками его плечи и укладывается на них подбородком. — Чонгуки? — Подожди, не заставляй пока меня смотреть на тебя. — Тебе неловко? — А тебе нет? Тэхён улыбается в чонгуковы волосы. От них сладко пахнет, словно он только что вымыл их, втирая ароматическое масло в их кончики. — Может, только немного, — говорит он и смеётся.

♔

Это были неписаные правила. Это было внутреннее противоречие сознания. Они оба знали, что, на какой бы путь они ни ступали, он был опасным. Нечистые на руку люди прикасались к короне и платили за это. Некоторые всего лишь смотрели на кого-то из королевской семьи слишком долго или говорили не в свою очередь. Именно Тэхён тайком протаскивал Чонгука во дворец с наступлением темноты почти каждый вечер, подальше от любопытных глаз. Их игры в Хувоне закончились. Время, проводимое ими вместе, теперь могло привести одного из них или обоих к казни. Но в то же время они оба знали, что, когда Тэхён женится, и в момент, когда Согол умрёт, время Чонгука в его жизни закончится. Поэтому они намеревались создать вечность из считанных дней. И, можно сказать, им это удалось. Вы же читаете это в вечности прямо сейчас, правда?

♔

В эти дни Чонгук едва заходит через раздвижные двери, как Тэхён начинает его целовать. — Ты поздно сегодня, — говорит он между поцелуями, пока Чонгук снимает военную накидку, повязанную у него на шее. Она служит ему хорошим прикрытием, чтобы заходить сюда, особенно по вечерам, не привлекая внимание. Следующий поцелуй с улыбкой в губы Тэхёна. — Может, ты просто нетерпелив, хённим, — говорит он Тэхёну в губы, снова целуя его. Спина Тэхёна грузно ударяется о пол, когда он тянет Чонгука на своё ложе, удовлетворённо вздыхая, когда чонгуково тело вытягивается поверх него. Он нависает над Тэхёном вот так, лёжа между его ног в сплетении жёсткого льна и вышитого шёлка цвета индиго, и переносит свой вес, опираясь на локоть. — Прости, что заставил тебя ждать, — говорит он, чуть отводя взгляд, когда Тэхён разглядывает его лицо слишком долго. — Загруженный день. — Я знаю, — говорит Тэхён, обхватывая ладонями щёки Чонгука, чтобы он снова смотрел на него. — У меня тоже. — Тебе нужно было много писать? — Это да, и сидеть на встречах тоже, — вздыхает Тэхён. — Ужин с семьёй Дакён-седжабин после всего. Чонгук касается его век губами. — Мне жаль. — Чем ты занимался? — Учил мальчишек ездить верхом, как тебе известно. — Чонгук смахивает длинные пряди волос с тэхёнова лица, так что они лежат веером у него на подушках. — Жеребята растут, поэтому Чи Тан расширяет конюшню, чтобы было больше места. Проверка по периметру на рассвете, обучение утром, стройка после полудня до вечера. — Ты работаешь гораздо больше, чем я. — Только там, где не надо думать. Тэхён проводит пальцами по локонам Чонгука, которые окутывают его, словно полог, потом приподнимается, пока они не перекатываются и он не укладывается на груди Чонгука. — Спасибо, что пришёл увидеть меня, хотя ты наверняка устал. — Увидеть тебя — это единственное, что помогает мне пережить день. В этот раз именно Тэхён склоняет голову, не в состоянии удержать улыбку на своём лице, поэтому он решает спрятать её в изгибе чонгуковой шеи. Они лежат вместе, с одной рукой Чонгука у Тэхёна на пояснице в мечтательной тишине. — Чонгуки? — Хмм? — У меня есть вопрос. — Хорошо, спрашивай. — Когда ты узнал? — Когда я узнал что? — О — обо мне. Или о нас. Большой палец, которым Чонгук гладит вверх-вниз по позвоночнику Тэхёна, замирает. — О том, что я чувствую? Тэхён поднимает голову. Выражение в глазах Чонгука напряжённое. — Да. Когда ты признал это для себя? — Никогда, — говорит Чонгук, будто это должно быть ясно и понятно. — Я всегда знал. Я просто никогда не позволял себе принять это. — Но почему? — Хённим, пожалуйста, вспомни, кто ты, и кто я. — Но мне всё р- — Я знаю, потому что тебе никогда и не нужно было. Лиса и олень оба понимают, что на свете есть более величественные звери. Отличие в том, что у лисы есть клыки, а у оленя нет. Эй, — говорит Чонгук, когда Тэхён начинает отстраняться, пристыженный. — Это не твоя вина. Ты бы не узнал об этом. Только я могу сказать тебе. — Ты прожил свою жизнь, зная, что ты чувствуешь ко мне, и ни разу не простил себя за это? — Только до момента, когда ты прыгнул с того дерева и попытался поцеловать меня. — Неудивительно, что ты запаниковал. — Сейчас стало более понятно, так ведь? — говорит Чонгук, грустно улыбаясь от воспоминания. Тэхён прикасается к кончику носа Чонгука, и его сердце вытворяет что-то ужасное и мучительное, когда Чонгук сморщивает его. — Теперь ты прощаешь себя? Потому что я прилично расстроился бы, если бы ты не чувствовал то, что чувствуешь ко мне. — Я стараюсь, каждый день. — Что тебе помогает? — Хмм. — Он притворяется, что усиленно думает. — Твои поцелуи, может быть? — Тогда я был бы счастлив помочь, — говорит Тэхён, и он так влюблён в смех, который Чонгук вжимает ему в губы. Дни тихо скользят таким образом, и они счастливы при том малом времени, которое они проводят вместе. Об этом особенно нечего сказать — всё, что у них есть, это вечера после окончания дня. Некоторые вечера не отличаются от тех времён, когда они играли вместе ещё детьми, Тэхён читал Чонгуку, пока глаза у того не начинали закрываться, или пробовал новейшую идею плетения с его коллекцией украшений для волос. В другие вечера, когда слова казались скучными и недостаточными, всё, что они делали — это целовались. Иногда это случалось, когда Чонгук сидел прислонившись к стене с льнущим к нему Тэхёном, иногда лёжа бок о бок на кровати с тэхёновыми пальцами в волосах Чонгука. — Тебе надо быть нежнее, — бормочет Чонгук, оставляя последний мягкий поцелуй на губах Тэхёна, прежде чем он отстраняется, чтобы видеть его лицо. — Чи Чхоль спросил меня вчера, почему мой рот выглядит как будто в синяках. — Мне жаль, — говорит Тэхён и проводит подушечкой пальца по смыкающей линии его губ. Его лицо чуть смягчается, когда Чонгук целует его, расслабленно моргая. — Но только немного. Что ты ему сказал? — Что одна из лошадей боднула меня головой, когда я чистил её стойло. — И он купился на это? — Дети одновременно кстати и некстати верят почти всему. — Во что ещё они верят? Чонгук делает вдох, думая. — Чи Чхоль спросил меня, откуда он появился, и я сказал, что его принесла на спине его любимая лошадь. Ещё они верят, что они ссохнутся, у них отпадут руки и что они превратятся в маленьких старичков, если не будут есть овощи. — Ты запугал их, чтобы они в это верили? — Я тут ни при чём, — говорит Чонгук, притворно оскорблённый. — Так ты это сделал. — Но больше всего смешно то, во что они не верят. Они говорят, что ты слишком молодой и красивый, чтобы быть императором. — Я приму это как высшую похвалу. — И это нормально, что они не верят мне, так? — говорит Чонгук. — И ещё они верят в вечность. Тэхён открывает глаза. — Почему же мы не должны? — Хённим. — Что? — Ты же знаешь, что такой нет для нас с тобой. Выдох Тэхёна возвращается обратно ему в лицо, отражаясь от груди Чонгука. — Прости, я не должен был это говорить. — Давай просто верить. — Тэхён целует его ушибленные губы, стараясь быть нежным. — Только на секунду, давай поверим в эту вечность. — Хорошо. Вера многого не требует. Тэхён снова приближает свои губы к его для поцелуя, обхватывая его лицо ладонью. Это легко, с прикосновениями Чонгука, с его запахом вокруг, верить в эту вечность. Тэхён тянется выше, пока его пальцы не находят холодные очертания пинё, вытягивая его из волос Чонгука. Чонгук следует за губами Тэхёна, когда тот отклоняется, отбрасывая палочку для волос в сторону. Она ударяется о ковёр с металлическим звуком. Высокий пучок на голове Чонгука сзади ослабевает, расплетаясь, падая ему на плечи. Тэхён ожидает, что тот будет спрашивать, что он делает. Однако Чонгук удивляет его и тянется, чтобы сделать то же самое, потом прижимает Тэхёна к себе, расплетая уложенный пучок, так что его волосы волнами ложатся на плечи. Руки его, медленные и терпеливые, начинают с низа тэхёновой косы и продвигаются вверх, когда она распадается под его пальцами. — Чонгуки, — говорит Тэхён, не зная точно, каким будет продолжение. Слово приглушается в чонгуковом плече. — Хмм? Ткань ханбока Чонгука шершавая, пока Тэхён ведёт ладонями по его груди к шее. — Чонгуки. — Да, хённим. Я слушаю. — Могу я? Чонгук доходит до верхушки тэхёновой косы и только раз пальцами проводит сквозь завитые волны, прежде чем ответить. — Можешь что? Тэхён тянет завязки чонгуковой рубашки, так что она слегка раскрывается. — Могу я…? — Ох, — говорит Чонгук, и Тэхён находит удовольствие в понимании, что во рту у Чонгука, вероятно, пересохло, как и у него самого. — Ты хочешь? — Я хочу. А ты? Чонгук сглатывает так громко, что даже смешно. — Да, я хочу. Я — я хотел. — Тогда почему ты не сказал об этом? — дразнит Тэхён, и в ответ Чонгук застенчиво улыбается. Это смягчает обстановку. — Лежи смирно для меня. Если Тэхён будет честным с самим собой, руки у него трясутся. Чонгук держится неподвижно, как мрамор, под его прикосновениями, и всё, что также выдаёт его волнение, это мельчайший трепет, когда кончики пальцев Тэхёна задевают обнажённую кожу его ключиц. — Прости, ты хочешь прекратить? — Нет! Нет. Просто твои руки немного холодные. — Наверно, ты недостаточно меня целовал, — говорит Тэхён, доходя до нижней завязки чонгуковой рубахи. Он тянет узел пояса, который держит чогори запахнутым, потом скользит ладонями под ткань и сдвигает её назад, снимая с тела Чонгука. Он почти готов двинуться ниже, как замечает, что лицо Чонгука полностью переходит из розового прямиком в алый цвет, и подцепляет пальцем его подбородок. — Хённим — — Чонгуки, ты краснеешь? После стольких раз, когда ты летом вытанцовывал передо мной в конюшне без рубашки, и ты будешь краснеть теперь? — Это другое, — мямлит Чонгук. — По-другому, когда это делаешь ты. — Продолжать? — Да, про — продолжай. Так, Тэхён продолжает, двигаясь медленно, и Чонгук приподнимает бёдра, чтобы можно было стянуть его штаны. Тэхён отталкивает их в сторону, потом снова возвращается на колени между бёдер Чонгука, теперь, когда он полностью обнажён. И они не разговаривают. Со стороны Чонгука, он слишком зажат из-за волнения, чтобы действительно произносить какие-либо слова, но Тэхён не хочет разрушать атмосферу этого момента, осознания того, что Чонгук доверяет ему настолько, чтобы позволить себя раздеть. Они наполняют тишину поцелуями, и каждый сантиметр кожи Чонгука согревается под ладонями Тэхёна. Он дрожит там, где Тэхён ведёт пальцами, потом сильно вздрагивает, когда Тэхён опускает руку низко, прямо над его пахом. — Хённим? — Давай, — шепчет Тэхён, пытаясь целовать и говорить одновременно. Он берёт руки Чонгука в свои и кладёт их на завязанный пояс на талии. — Меня тоже. — Ты уверен? — Пожалуйста. Чонгук начинает так до сумасшествия медленно, что Тэхёну хочется дотянуться и помочь — он почти так и делает, пока не замечает, как дрожат руки Чонгука, и то, как Чонгук зажимает нижнюю губу зубами. Вместо этого Тэхён тихо подбадривает его, сначала словами, пока рука Чонгука не касается его кожи, и он издаёт искренний, дрожащий тонкий стон. — О, боги, — произносит Чонгук. — Чонгуки, — говорит Тэхён, высвобождаясь из тяжёлых шелков, когда Чонгук снимает одежду с его плеч. — Прикоснись ко мне. — Я — подожди, как только я — Он действует быстрее со штанами Тэхёна, с помощью Тэхёна, когда тот скидывает их, как только Чонгук спускает их ниже колен. Потом они сидят так; Чонгук не уверен, что делать дальше, и Тэхён утягивает его вперёд, так что они валятся на его ложе. — Прикоснись ко мне, — повторяет Тэхён. Его ресницы трепещут, когда Чонгук поднимает руку и кончиком пальца проводит по его скуле, и он опускается на Чонгука сверху. Дрожь по телу Чонгука, когда его член трётся о тэхёнов живот, настолько приятная, что Тэхён слегка ёрзает, чтобы трение по его коже было ещё сильнее. — Хённим, хённим, стой, — выдыхает со стоном Чонгук. — Подожди. — Тэхён. — Прости? — Когда мы здесь, вот так, не называй меня хённим. Я хочу слышать, как ты произносишь моё имя. — Тэхён, — говорит Чонгук. Удивление наполняет его голос, такой же непривычный, как и сам звук имени у него на языке. — Скажи ещё раз, — говорит Тэхён, седлая Чонгука, так чтобы он мог потереться о его живот. Чонгук откровенно громко стонет, когда его член с силой проезжается в изгибе тэхёновых ягодиц. — Тэхён. — На этот раз сорванный вздох. — Тэхён, о, боги, Тэхён. Это заставляет Тэхёна истекать смазкой прямо на кожу Чонгука, этот звук его имени у Чонгука на губах, идущий воедино с его влажным, неровным дыханием. Они не протягивают долго, только лишь от такого трения друг об друга. Когда Чонгук разумно вспоминает, что у него есть руки, и тянется вниз, чтобы слегка поласкать его, Тэхён кончает с низким стоном и содроганием ему на живот — Чонгук, о, Чонгуки — Чонгуки, — и почти обрушивается на него сверху. — Хорошо? Тэхён соскальзывает назад, пока снова не касается задом кровати, утягивая Чонгука за собой, так что они могли бы целоваться, и Тэхён не давил на него своим весом. От этого он сам же и страдает, так как он настолько выдохся и дрожит, что ему приходится слабо хвататься за плечи Чонгука, чтобы держаться прямо, пока Чонгук не обхватывает его за талию и придвигает его ближе. — Я хочу сделать это ещё, — хрипит Тэхён между поцелуями. — Ох, но — ты не закончил? — Я хотел, чтобы ты кончил первым, — говорит Чонгук, снова краснея от слов. — Тебе нужно закончить, — говорит Тэхён, увёртываясь из объятий Чонгука. Он не хочет; так тепло и безопасно, однако он будет проклят, если позволит сегодня Чонгуку покинуть его спальню не закончив. — Откинься назад. — Хённим, что ты —? — Что я сказал про хённим? — Тэхён, — исправляется Чонгук. — Ммм, мне нравится гораздо больше, когда ты так меня называешь, — говорит Тэхён, раздвигая ноги Чонгука. — Больше не забывай. Чонгук откидывает голову назад в безмолвном стоне, когда Тэхён наклоняется и лижет головку его члена. Он приподнимается на руках, и Тэхён почти ожидает, что его локти сдадут, при всей силе дрожи, которая пробирает его тело. — Тэхён, оо, Тэхён — Тэхён — Тэхён больше вбирает в рот, посасывая, обхватывая крепкие мышцы на внутренней стороне бёдер Чонгука, так чтобы они не сжались вокруг его головы. Чем сильнее он сосёт, тем тяжелее становится дыхание Чонгука. Тэхён точно знает, что он сдерживает себя, чтобы не застонать слишком громко, потом отстраняется с тихим звуком. — Смотри на меня, — говорит Тэхён. — Я хочу, чтобы ты смотрел на меня. Чонгук переводит взгляд на Тэхёна, и Тэхён почти улыбается, снова засасывая Чонгука в рот. Чёлка и короткие волосы, обрамляющие его лоб, тёмные от испарины, когда Тэхён поднимает на него взгляд из-под ресниц. — Тэхён, я сейчас — стой, я закончу тебе в рот — Мало того, что Тэхён не отстраняется, он просто удваивает свои усилия, целенаправленно вылизывая и засасывая, до тех пор, пока слабый, поражённый стон не слетает с губ Чонгука. Его оргазм длится долгие, медлительные секунды, и Тэхён мычит, глотая сперму Чонгука. Он переводит дыхание, потом опять склоняется, всасывая кончик чонгукова члена и сцеловывая последнюю каплю спермы, которая стекает на его язык. — Тэхён, пожалуйста, остановись, — говорит Чонгук, его бёдра дрожат, когда Тэхён отодвигается, обвивая руками Чонгука за шею. При этом, наконец-то, Чонгук позволяет своим рукам расслабиться, и они опускаются на подушки жаркой грудой. — Так хорошо, — говорит Тэхён, целуя Чонгука раз, другой. — Идеально. Тебе было хорошо? Чонгуку требуется больше времени, чтобы перевести дыхание. Его сердце громыхает до сих пор, по тэхёновым рёбрам. — Было очень хорошо. — Я хочу, чтобы только ты трогал меня, — говорит Тэхён, зарываясь лицом в изгиб шеи Чонгука. — Я хочу, чтобы ты был единственным, кто может меня трогать. Руки снова обхватывают талию Тэхёна, сильные и успокаивающие. — Только я буду трогать тебя, — соглашается Чонгук, в их воображаемой вечности. — Вот так, всегда. В крайностях время течёт по-разному. Если бы кто-нибудь спросил Тэхёна, что он делал в последние две недели, он бы рассказал, что был занят государственными встречами с императором Соголом из-за возрастающего противостояния с Нихоном на востоке и Кхитайцами на западе. Он бы рассказал, как ему в последнее время было легче разговаривать с Дакён-седжабин, как они сидели вместе и читали в тихом шуме дня, и вместе обедали после заката. Он бы рассказал обо всём этом, как если бы кто-то прочитал книгу учёта, со спокойной улыбкой и смешками меж его слов, всё на своих местах. Что он действительно помнит, так это чонгукову руку, пробивающую поверхность пруда с карпами, он смеётся, скармливая им крошки чёрствого хлеба, при свете фонаря, когда Хувон пустынный. Он помнит пальцы Чонгука, заправляющие пинё в его пучок, когда он снова заплетает волосы после лежания в простынях. Или вид солнечного света поутру сквозь занавес чонгуковых волос, падающего на его плечо, когда тот наклоняется поцеловать Тэхёна в лоб. Его предрассветные визиты создавали пространство между выдумкой и реальностью, в котором Тэхён проживал весь день. Несущественные вещи, на самом деле, становятся единственным, о чём Тэхён может думать. — Знаешь, о чём я думал на днях? Чонгук слегка зевает, лёжа полуобнажённым под Тэхёном. Им только удалось снять всё с Тэхёна, как они слишком отвлеклись на поцелуи, а потом оказалось так хорошо просто прижиматься к телу Чонгука, что они так и остались в смешении лени и возбуждения. — Ты думаешь о многих вещах, Тэхён. Тень улыбки появляется на лице Тэхёна при звуке его имени. У Чонгука закрыты глаза, ресницы подрагивают, пока Тэхён обводит черты его лица. Кончики его пальцев задерживаются на изгибе верхней губы Чонгука. — Это глупости. — Учитывая то количество раз, когда ты нас почти что покалечил или прибил, я не очень удивлён. — Чонгук приоткрывает один глаз и смеётся грудным смехом, глядя на обиженное лицо Тэхёна. — Я думал о том, каково это — убежать. Чонгук тревожно открывает глаза. — Я ни во что не играю, расслабься, — говорит Тэхён, укладывая обе ладони Чонгуку на щёки, чтобы тот не попытался приподняться. — Я только представил это, понимаешь, с тобой. Лишь на секунду, я позволил себе подумать об этом. — Как это выглядело? Тэхён подпирает одной рукой подбородок, другой всё так же водя по носу Чонгука. — Мы бы ушли в ночь. К рассвету мы были бы за пределами королевского города. Мы бы ехали на одной лошади, может, на Ночном Цветке. Она любит тебя больше всего. Мы бы уехали куда-то, где меня никто не знает. Нам бы не пришлось вставать с рассветом и встречать друг друга только после заката. Нам бы не пришлось быть тихими по ночам. Ты бы мог сидеть со мной на солнце, и мы бы могли есть пирожные с красной фасолью днём. И я мог бы научить тебя читать и писать. Я не очень хорошо готовлю, но я научусь и буду готовить то, что тебе нравится есть. Тебе не придётся делиться ни с кем, только со мной. — Это звучит как, — Чонгук не заканчивает предложение и отводит взгляд. — Как? — Как всё, о чём я только могу мечтать. — Приятно воображать, правда? — Я знаю, что мне становится ещё грустнее, когда я думаю о том, что могло бы быть. — Тогда давай не будем думать о том, что могло бы быть, — говорит Тэхён. — А думать о том, что есть. Чонгук закрывает глаза, и печальный вид его исчезает. На него тяжело смотреть, и Тэхён всегда сожалеет быть причиной такого выражения его лица. Их поцелуи становятся теперь мягче, менее торопливые и отчаянные, и Тэхён тянется вниз, стягивая оставшуюся одежду с тела Чонгука. — Чонгуки? — Да? Укол непривычной тревоги пронизывает кровь Тэхёна, и Чонгук садится, чувствуя его нерешительность. — Хённим, что не так? Тэхён отсаживается назад на обнажённые бёдра Чонгука. — Мы можем — давай по-настоящему. Я хочу сегодня заняться любовью по-настоящему. — Ох. — Чонгуковы щёки наливаются цветом, и он почёсывает затылок. — Ты хочешь? — Я хочу. — Тэхён прижимается достаточно близко для поцелуя, но не делает этого, зависая перед лицом Чонгука и глядя на его губы. — А ты? Чонгук выдыхает с трепетом, прерывисто в губы Тэхёна. — Да, я хочу. Первый поцелуй краткий, нежно-розовый. Стук сердца в тишине. Тэхён отодвигается, но Чонгук следует за ним, целуя снова, томными всполохами красного. Он учится ощущать мир стонами и кожей Чонгука, и жаром его тела, лежащего между ног Тэхёна. Когда его член трётся о живот Тэхёна, он всхлипывает. — Масло, — говорит Тэхён, отталкивая Чонгука, так чтобы он мог говорить. — Масло, давай я достану. Ни один из них не хочет двигаться. Тэхён остаётся сидеть на бёдрах Чонгука, вздрагивая, несмотря на тепло, источающее телом Чонгука, — из-за него, на самом деле. Чонгук закрывает глаза, когда Тэхён прислоняется своим лбом к его. — Ты достанешь его? — Позволь мне посидеть вот так, — говорит Тэхён, обвивая руками чонгукову шею, чтобы притянуть его ближе, и оставляет поцелуй снаружи ушной раковины, в уголке его челюсти, ниже вдоль ярёмной вены, пока Чонгук не начинает тихо стонать. — Если ты не достанешь, тогда это сделаю я. — Хорошо, хорошо. — Баночка, с которой он возвращается, неиспользованная и нераспакованная, с покрытой лаком золотой розой на крышке, и Тэхён садится, скрестив ноги и поставив её в середину, чтобы вскрыть восковую печать. — Жасмин, — говорит Чонгук, как только крышка снята. — Я только открыл её, ты уже знаешь? — Именно так ты всегда пахнешь. — Чонгук осознаёт, как это звучит, и склоняет голову. Тэхён погружает указательный и средний пальцы в сосуд с маслом. Бледно-янтарное, оно капает с кончиков пальцев длинными струйками, пока Чонгук не берёт Тэхёна за запястье и не притягивает его кисть к себе. — Чонгуки — Во рту у него становится суше, чем летнее солнце, когда Чонгук подносит его руку ко рту, обхватывая губами его пальцы. — Чонгук… — говорит Тэхён, голосом неровным и слабым, настолько возбуждённый, что у него кружится голова, пока Чонгук слизывает масло. — Пожалуйста. — Мм. Да, хорошо. — Сделаешь? — Тэхён пододвигается вперёд на пятках, укладываясь на спину. — Ты можешь? Чонгук берёт баночку из ладони Тэхёна, чёрное полированное дерево поблёскивает, когда он двигается ближе. — Всё, что ты захочешь. Это небыстрый процесс, тот, который, как они оба знают, они не должны торопить. Первый палец идёт легко, и Чонгук вводит туда и обратно, пока складка от боли не разглаживается между бровями Тэхёна, капая больше масла, когда тот просит ещё. — Ох, Чонгук — ох, оо — — Нормально? — Нормально, продолжай, — говорит Тэхён, и всё тело его как натянутая верёвка. Струйка предэякулята стекает ему на живот, оставляя след на его коже. Второй проходит медленнее, но Тэхён додумывается немного двигать бёдрами, и его тело пронзает удовольствие. Этого достаточно, чтобы он дотянулся до свободной руки Чонгука, которой тот гладит вверх и вниз по бедру Тэхёна, чтобы расслабить его. — Ещё. — Тэхён приподнимает голову. Чонгук переплетает их пальцы, нерешительно глядя на него. — Пожалуйста, я хочу этого. Я хочу тебя. От масляной мешанины на чонгуковых коленях зад Тэхёна чуть съезжает с его ног. Он скулит, когда Чонгук подтягивает его ближе, размазывает больше масла вокруг его входа и добавляет третий палец. — Чонгук, ах! Тело Тэхёна почти сворачивается само по себе, когда Чонгук давит что-то внутри, от чего такое приятное ощущение, что он, возможно, уже к этому пристрастился, прямо после одного попадания. Может, это просто Чонгук. Когда жар удовольствия ослабевает, он тянется к нему. — Тэхён, я здесь. — Я хочу, чтобы ты был частью меня, — говорит Тэхён. Испарина блестит на его тяжело вздымающейся груди. — Я хочу чувствовать тебя внутри меня. — Хорошо, я сейчас — вот, позволь мне — Тэхён покорно позволяет ему отсесть, словно в тумане наблюдая, как Чонгук зачерпывает больше масла в ладони и обтирает ладонями свой член. Он стонет от собственного прикосновения так судорожно, что на шальную секунду Тэхён думает, что Чонгук может закончить просто так, что было бы таким позором, ведь с его члена стекло более чем достаточно предэякулята. Его беспокойство оказывается кратковременным. Когда Тэхён чувствует давление члена Чонгука на своём входе, он выдавливает «Чонгуки» и получает в ответ «Тэхён». На это уходит несколько попыток. Вздохи Тэхёна уступают паре хриплых смешков, а потом и откровенному смеху, когда он видит, как румянец заливает скулы Чонгука, когда он, по-видимому, не может протолкнуть свой член внутрь. — Тебе нужна помощь? — Не смейся, хённим, — говорит Чонгук, удерживая Тэхёна на месте. Странное чувство, что-то между возбуждением и щекотным ощущением смеха, заполняет тэхёнову грудь. — Я могу — — Позволь мне, Чонгуки, — говорит Тэхён, усаживаясь и нажимая раскрытой ладонью Чонгуку на грудь, так что он отклоняется назад. Он следует движению тела Тэхёна, пока его голова не опускается на край кровати. Дрожь пронзает тело Тэхёна, когда Чонгук гладит его бёдра, оставляя на коже масляные дорожки от рук. Дыхание Чонгука перехватывает от прикосновения Тэхёна — и Тэхён хотел бы думать, что он сконцентрирован, но его руки дрожат, когда тянется назад и держит член Чонгука ровно на своём входе. — Так, — Тэхён благополучно стонет, пока Чонгук проталкивает головку члена внутрь. Ощущение от него шире, чем Тэхён ожидал, и он впивается ногтями в плечи Чонгука, опускаясь ниже. — Не торопись, Тэхён, — говорит Чонгук. Он тоже стремится к какому-то подобию самообладания, наглаживая большими пальцами тэхёновы ноги, и всё же его голос тонкий от напряжения, в попытках не застонать громко. К тому времени, когда Тэхён опускается до конца, его бёдра горят, и грудь Чонгука вздымается от сдерживаемого дыхания. Он тянется к Тэхёну, обхватывая рукой его щёку. — Нормально? — Хорошо, — говорит Тэхён, постанывая, когда Чонгук двигается под ним. — Поцелуй меня? Будто Чонгук вообще стал бы отказывать ему в поцелуях. Его движения, когда он садится, достаточно, чтобы удовольствие разгорелось внизу тэхёнова живота. Чонгук теперь даёт волю стонам, прямо Тэхёну в губы. Тэхён раскачивается на нём, осторожно, и этот стон переходит в прерывистый выдох. Наладить ритм получается легко, как дышать. Помогает то, что они знали движения тел друг друга так много лет. Тэхён вскрикивает, когда бёдра Чонгука наконец начинают подаваться вверх, навстречу его движениям вниз, губы обмякают в поцелуях. — Чонгуки, — произносит он, только чтобы услышать слово. — Тэхён, я — я не могу — Тело Чонгука под ним до невозможности напрягается, когда он кончает, впиваясь ладонями в бёдра Тэхёна, так сильно, что будут синяки. — Нет, пожалуйста, — задыхается он, когда Тэхён подкатывает бёдрами ещё немного. Мягкая улыбка растягивается на губах Тэхёна. — Чувствительный? — Ты самый ужасный, — выдыхает Чонгук, ненадолго закрывая глаза. На секунду Тэхён может слышать только собственное рваное дыхание, когда Чонгук глотает, а потом: — Ты ведь не закончил? — Было приятно смотреть, как ты кончаешь. — Самый ужасный, — говорит Чонгук и тянется рукой, скользкой от масла, проводя по члену Тэхёна. Его бёдра дёргаются от прикосновения Чонгука, и он непреднамеренно насаживается на член Чонгука ещё сильнее. Оргазм накрывает его, горячо и тягуче, проносясь по его крови, и Тэхёну приходится удерживать себя, чтобы не рухнуть на грудь Чонгуку. — Ещё приятнее, — решает Чонгук, проводя вверх и вниз по члену Тэхёна, сцеживая сперму на его живот. — Определённо приятнее. — Он хихикает от сдавленного выдоха Тэхёна, пока он гладит пальцем головку, и его рука отстраняется, липкая от спермы, когда Тэхён хватает его запястье и слабо отталкивает. В итоге Тэхён всё же оказывается лежащим на нём, до сих пор пытаясь собрать части себя, на которые разорвал его оргазм. Казалось, что он, Ким Тэхён, был соткан из тысячи нитей в гобелен, и Чонгук потянул за один потрёпанный край, раздирая его всего. — Я был у тебя первый? Чонгук фыркает. — Ты правда веришь, что мог быть кто-то ещё? От эмоций горло Тэхёна сдавливает. — Так я и подумал. — Что тебе подсказало? — Ты закончил так быстро. — Я никогда ни с кем не был, хорошо! — И я же сказал, это приятно! — настаивает Тэхён, смеясь в ответ на румянец, который, как он может практически услышать, снова заползает на лицо Чонгука. — Спасибо. — Конечно, — говорит Чонгук. — За что именно? — Ты действительно более разговорчивый после оргазма, ты знаешь? — Мне надо быть более романтичным? — Да, — говорит Тэхён, выпячивая нижнюю губу. Чонгук со смехом её целует. — Хорошо. — Он обхватывает руками поясницу Тэхёна и хмыкает. — Спасибо и тебе. За то, что был моим первым. Первое всё, в самом деле. Я почти уверен, что ты первый заставил меня смеяться, прежде чем я вообще узнал, что значит смеяться. Первый друг. Первый поцелуй. Первый — первый любовник. Тэхён улыбается, прижимаясь губами к ключице Чонгука. — Ты тоже. Моё первое всё. Чонгук довольно мычит, и Тэхён сонно моргает, чувствуя поцелуй на макушке своей головы. — Мне нужно скоро идти. — Я знаю. — Я не хочу. Прости. Я тоже не хочу. Тэхён поворачивается лицом так, что укладывается в изгиб чонгуковой шеи, где он чувствует сердцебиение, трепещущее, как птица в клетке, рядом с линией челюсти. — Я люблю тебя. Слова почти теряются в волосах Чонгука, такие тихие, что Чонгук мог бы вообразить их, если бы не легчайшее сжатие рук Тэхёна вокруг него. — Хённим… — Я люблю тебя больше, чем кого-либо ещё. — Ты не можешь. — Я могу, и это правда, — говорит Тэхён. Его голос уставший, но упрямый, помутнение после оргазма рассеивается вслед за его настойчивостью. — Я тоже люблю тебя. — Это звучит как неприличный секрет, от того, как Чонгук шепчет это, чтобы лишь Тэхён услышал, но Тэхён хранит его в ладонях, как новорождённого малька чёрно-красного карпа. — И первое Я люблю тебя.

♔

Надень маску поверх печали, и каждая живая душа поверит в улыбку. Посади счастье в клетку, и оно вскроет замок, как только повернёшься спиной. Любовь при королевском дворе было непросто скрывать. Это во многом было очевидно. Короли, королевы, консорты и советники погибали от невыносимой участи смешения любви и власти. И это была лишь любовь между враждующими кланами королевского статуса, не говоря уж о тех последствиях, если бы люди узнали, что принц делит постель с конюхом. Но любовь, подобная этой, которая могла создать вечность из считанных дней — ну, что же. Хотя она и не была предназначена для чужих глаз, кроме их собственных, это было поистине что-то удивительное.

♔

— Чоха, почему бы вам не пригласить того парня на свадьбу? Он ваш лучший друг, не так ли? Из всех вопросов, которые ему задавали во время ужинов с семьёй Дакён-седжабин, это, вероятно, один из самых странных. — Того парня? — спрашивает он, точно зная, о ком они говорят. Ему это не нравится. Когда он слышит, как кто-то приплетает Чонгука ни с того ни с сего, он выходит из себя, вспыхивая как лучина. — Тот, с которым, по словам Дакён, вы часто разговариваете, — говорит её отец, один из советников собрания министров. — Я слышал, он способный пастух. — Он конюх, абоним, — настаивает Дакён. — Пастух, конюх, парень из конюшни. Вам стоит пустить его в дворцовые земли только в этот день и позволить ему посмотреть, как оно здесь, разве нет? Чоха, что скажете? — Я уверен, он будет доволен, — говорит Тэхён. Он старается не скрежетать зубами. — Это сделает его счастливым, правда? Дакён обращается к нему с искренним беспокойством, и Тэхён скрывает вздох за улыбкой. — Да, я думаю, сделает. — И вы были бы счастливы, если бы он был здесь, так? — Да, я был бы счастлив. — Так что это решено. — Она тянется палочками через стол за сушёной рыбой. — Абоним, чоха устал, вы не должны спрашивать у него столько много вопросов. — Ах, чоха, у вас будет такая заботливая жена, — грохочет советник, ущипывая Дакён за щёку. — Уже начинает дерзить мне о том, за кого она ещё даже не вышла замуж. — Оставь его в покое, Чхо Рё, — говорит его жена. — Я просто пытаюсь немного понять жизнь моего зятя, и всего. Для принцев нормально иметь друзей, хотя обычно это не простолюдины. — Его семья помогла мне, когда я был маленьким. Это было благословение моего отца, который позволил ему присутствовать в моей жизни. — Понятно. Значит, вы выросли с этим мальчиком? — Да. Чхо Рё вдумчиво кивает. — Настоящий друг. — Он привлекательный, почему он всё ещё не женат? Он не вашего возраста? — спрашивает Дакён. Тэхён таращится на неё, и она ощущает его взгляд, застывая с палочками во рту. — Я — я что-то не то сказала, чоха? — Нет, нет. Ничего страшного. Он младше меня, только ненамного. И я полагаю, он не женат. — Вы полагаете? Он либо женат, либо нет, — говорит Чхо Рё. — Нет. — Тошнотворное, тянущее ощущение заполняет желудок Тэхёна, чем дольше они говорят об этом. — Он не женат. Он хочет заботиться о своих родителях. — Какой преданный сын. Остаток ужина более-менее проходит легче. Однако аппетит Тэхёна исчезает, и он отпрашивается из-за стола, как только считает уместным, ссылаясь на чувство недомогания и благодаря их за ужин. Он возвращается в свои палаты один, со жгучим ощущением глубоко внутри его живота. Служанки кланяются, когда он приближается, и он кивает им, что на сегодня они могут идти отдыхать. Когда он закрывает последнюю пару задвигающихся дверей в свою комнату, он подпрыгивает, когда кто-то начинает говорить позади него. — Долгий ужин. — Чонгуки, — часто дышит Тэхён, хватаясь за грудь и поворачиваясь. — Ты до смерти напугал меня. — Прости, я хотел сделать тебе сюрприз. — Лампа не зажжена, и Тэхён только слышит, как Чонгук приближается в темноте, прежде чем его окутывает тепло со сладким ароматом. Напряжение в его теле, которое он не замечал, ослабевает, и Чонгук обнимает его крепче, неизменно внимательный. — Ты в порядке? — Устал, — мямлит Тэхён, обнимая Чонгука за шею и зарываясь лицом в его плечо. — Тогда это хорошо, что я пришёл сегодня рано, да? Даже в темноте Тэхён знает тело Чонгука как свои пять пальцев. Когда он поднимает голову, Чонгук уже здесь, целует нежно в уголок его губ, а потом более основательно в губы. — Чонгуки. — Мм, хённим. — Я хочу прилечь. — Ты уверен, что в порядке? — спрашивает Чонгук, когда они так и делают, Тэхён устраивается поверх него наполовину, закинув руку Чонгуку на живот, как будто он большая подушка. — Что-то случилось? Тэхён укладывает голову Чонгуку на плечо. — Ничего не случилось. Пауза в замешательстве. — Хённим, если ты беспокоишься, что это обидит меня, то лучше мне узнать и мучиться вместе, чем позволить тебе мучиться одному. — Ничего, правда ничего. — Как только глаза Тэхёна привыкают к темноте, он может различить изгибы лица Чонгука рядом с его. Он тянется и проводит кончиками пальцев по щеке Чонгука. — Я лишь думал о тебе и в самом деле хотел увидеть тебя. — И я здесь. — Спасибо. Чонгук крепче обхватывает плечи Тэхёна своей рукой. — Я люблю тебя. — Я знаю. Тэхён смеётся, несмотря на свою необъяснимую, до мозга костей усталость, в ответ на то, как заметно дуется Чонгук. — Ты не скажешь то же в ответ? — Вот как всё повернулось. — Хённим! — Я люблю тебя, Чонгуки. — Тэхён наклоняет голову, так что его губы касаются челюсти Чонгука. — Я люблю тебя больше всего. — Больше всего? — Даже больше, чем пирожные с красной фасолью. — Ух ты, это и правда больше всего. — Так и есть. — Тэхён жуёт свою губу. Потом: — Чонгуки? — Да? — Ты можешь остаться здесь сегодня ночью? Чонгук, как Тэхён и ожидал, не сразу отвечает. — Это может быть небезопасно для тебя, хённим. — Для меня? — Тэхён в неверии откидывает волосы с лица. — Если что-то случится — — Если что-то случится, именно ты пострадаешь больше, чем я, и ты переживаешь за меня? — Значит, ты хочешь, чтобы я остался? — Я просто не могу поверить, что у тебя хватает — что ты можешь беспокоиться за меня. Из всех людей это небезопасно для тебя. — Я останусь, если ты хочешь, — говорит Чонгук, притягивая Тэхёна на себя, сбрасывая заново скопившееся напряжение с его мышц. — Я должен уйти до рассвета, но я останусь с тобой. Тэхён вздыхает. — Я люблю тебя, — говорит он. — Мы можем уснуть прямо так? — Ты разве не хочешь распустить волосы? — Хорошо, — соглашается Тэхён, дрёма охватывает его, прежде чем он это делает. Он засыпает от рук Чонгука, когда тот вытаскивает пинё из его волос одним осторожным движением, расплетая пальцами его косу, и мир угасает как пламя. Но Тэхён не глупый принц, и знает, какова опасность, если оставлять Чонгука во дворце дольше, чем требуется, чтобы заняться любовью. Как бы Тэхён этого ни хотел, он нечасто просит Чонгука остаться и обязательно говорит ему, прежде чем засыпает, уставший после соития, что Чонгук должен уйти, как только он уснёт. Когда Тэхён стоит, опираясь на локти и колени, однако, он не беспокоится ни о чём подобном. Он больше занят тем, чтобы просить Чонгука «сильнее, пожалуйста, сильнее», пока осторожная хватка Чонгука на его бёдрах не усиливается до синяков. — Тэхён, — тяжело выдыхает он, входя полно и глубоко внутрь. Тэхён скулит, поднимаясь на руки, и смотрит через плечо. Чонгук понимает, протягивая одну руку, потом обе, притягивая Тэхёна к груди, чтобы поцеловать его. — Чонгук, — стонет Тэхён в его губы, отправляя свои тихие возгласы в рот Чонгуку, обхватывая пальцами чонгуковы запястья, вжатые в его рёбра. Чонгук толкается в него так, и Тэхён судорожно дышит, даже не целуя, стараясь удерживать взгляд на губах Чонгука, так как он всё равно хочет. — Чонгук. — Ты хочешь кончить? — Я хочу кончить, аах. — Тэхён слегка запрокидывает голову назад, когда Чонгук водит по его члену сильнее, скользкое жасминовое масло делает звук скольжения его руки предельно развратным. — Чонгуки — ах, Чонгук — Его тело зажимается, когда он кончает, сперма вырывается струёй на постель. Чонгук целует Тэхёна в шею, пока его трясёт после оргазма, до побелевших костяшек его кистей, сжимающих руки Чонгука. — Кончи в меня, — говорит он, слова трепещут у него на губах. — Продолжай. Чонгуку никогда не нужно много времени, если Тэхён кончил первым. Вида и ощущения его любовника, кончающего на нём, достаточно, чтобы довести его за секунды, и Чонгук удерживает свой вес над тэхёновой спиной, выстанывая и оседая от силы своего оргазма. — Прости, я отодвинусь через секунду. — Мне нравится, — мурлычет Тэхён, вжимая свой излишне чувствительный член в постель и наслаждаясь тем, как дёргаются его собственные ягодицы, и ответным высоким стоном Чонгука, когда он сжимается вокруг него. — Останься внутри меня, пока не захочешь шевелиться. — Было хорошо? — Всегда хорошо. — Тэхён улыбается, когда Чонгук целует его в щёку, докуда он может достать, лёжа вот так, на спине Тэхёна. Рот его слабо приоткрывается, когда Чонгук медленно выходит из него, и его член касается задней стороны тэхёнова бедра. — Не уходи пока, холодно. — Пока нет, не волнуйся. Я заскочил пораньше сегодня, чтобы мог остаться дольше, даже если и не до рассвета. — Чонгук натягивает одежду и цокает языком, поднимаясь и проходя по комнате. — Тебе холодно? Неудивительно, тебе нужно быть более осторожным — твоё окно открыто. — Что? Оно открыто? — Только чуть-чуть, всё нормально. Эй, шш, шш, — добавляет он, когда поворачивается, замечая Тэхёна, сидящего с прижатыми к его груди простынями. — Мы всегда ведём себя тихо, не забывай. — Прости, я должен был быть более осторожным. О, боги, что, если — что, если —? — Хённим, шш. — Я боюсь за тебя. — Всё хорошо, ничего не случится. Иди сюда. — Чонгук сгребает Тэхёна в объятья, слегка его раскачивая, и Тэхён цепляется подбородком за его плечо. — Я рядом, я всегда буду рядом. Тэхён обнимает его в ответ. — А я буду защищать тебя, Чонгуки, со всей моей властью, которая у меня есть. И посредине вечности, которую они создали из считанных дней, Тэхён просыпается из глубокого сна от встряски, будто пара рук собирается похитить его. — Чоха! Чоха, просыпайтесь — что-то случилось. Просыпайтесь! — Ч — что происходит? Где-то беда? Леди Ха распрямляется, усаживаясь, бледная после сна, и её лицо исчезает в свечении фонаря рядом с её головой. — Там беда, — говорит она, заламывая руки. — Это ваш друг. — Чонгук? — Да, мальчик из конюшни. — Что случилось? — Сон испаряется из его глаз, и он вскакивает на ноги. — Что? Ему плохо? Что случилось с Чонгуком? — Я не уверена, чоха, я правда не знаю. Там, на улице была сутолока, я проснулась от криков возле домов прислуги, поэтому я выглянула и — и я увидела его со спины. Его уводили несколько императорских людей! Людей вашего отца. Я не знаю, мне было не по себе, чоха, я немедленно пришла рассказать вам. — Почему? — Тэхён с трудом вдевает руку в чогори, вздрагивая на сквозняке в своей спальне. — Вы слышали, почему? — Совсем нет, прошу прощения, чоха. — Всё нормально, я — подождите. Если я сейчас заявлюсь к своему отцу, он узнает, что — Тэхён замирает, слова погибают у него в горле. — Что он узнает, чоха? — Что — что вы пришли рассказать мне. — Кто я, как ни простая служанка, чоха. Если бы я боялась за себя, я бы не прибежала рассказать вам. Они плохо обращались с ним, чоха. Тут что-то было нечисто, они вывели его из дома не так, что он сам согласился на это. — Они принудили его? — Они — я думаю, они, возможно, побили его, чоха, я слышала удары. — Её лицо опускается так низко, что её подбородок, наверно, касается груди. — Я не могла выбежать туда и что-либо сделать, мне так жаль. Я слышала, как парень кричал, и они били его, пока он не перестал. — Я должен — о, боже, я должен — что, если они убили его? Почему они сделали это? — Только император может ответить на этот вопрос, чоха. Вы должны поговорить с ним, судьба этого парня всецело в его руках. — Я должен идти, — говорит Тэхён, шагая туда-сюда. — Он поднимает взгляд. — Я должен. Я не могу просто рассиживать, не зная, почему они сделали это, или при том, что они могли убить его. — Чоха, вы должны быть осторожны. Император Согол — он, вероятно, сейчас не в особом настроении, чтобы прощать. Тэхён застёгивает свой плащ на шее. — Что бы ни случилось, мне нужно знать, что я поговорил с ним. Леди Ха, — он берёт её за руку. — Спасибо, что сказали мне. Сегодня ночь новолуния, и Тэхён в спешке забывает надеть туфли. Каменная поверхность мёрзлая под его ступнями, а его плащ, пока он бежит, хлопает позади него, как раненая птица. Лишь несколько ещё горящих огней в фонарях возле павильонов освещают его путь. — Абоним-мама! — кричит он, даже прежде чем он попадает в Сончжончжон. — Абоним-мама, пожалуйста, у меня есть просьба, чтобы вы выслушали — меня… Чонгук на коленях, голова опущена, корчится в ногах Согола, со связанными за спиной руками. Согол поднимается с трона, и Тэхён переводит взгляд на Чхо Рё позади него, на отряд его приспешников по бокам. — Итак, ты здесь. Ярость накрывает его, как густо-красная волна, и Тэхён входит внутрь. Он всецело намеревается противостоять своему отцу, императору, прямо здесь, в зале, как Чонгук издаёт слабый возглас и поднимает голову, глядя через плечо. — Чоха, не надо, — говорит он, и сердце Тэхёна сжимается, когда он видит, сколько крови на лице Чонгука. Немного вытекает струйкой из носа, часть сочится в уголке губ. Синяк уже начал широко расцветать на щеке, и сквозь бровь виднеется отвратительный порез. — Чонгук, — на выдохе шепчет он, воздух выбивает из него, когда он видит его лицо, будто кто-то ударил его в рёбра. Потом тело его шатается, и он падает на колени рядом с Чонгуком, поднимая его голову, с трепетом касаясь пальцами его ран. Он резко смотрит вверх. — Абоним-мама, почему —? — Ты пока так сильно не расстраивайся. — Согол грузно садится на свой трон. — Я не планирую оставлять его в живых. — Мама — — Нет! Согол поднимает взгляд, внушающее ужас неверие окрашивает стареющие черты его лица. Голос Тэхёна эхом отражается от высоких потолков Сончжончжона. — Прошу прощения, ванседжа? — Вы даже не сказали мне — почему вы хотите казнить его? Что он сделал? Абоним-мама, пожалуйста, вы не можете. Вы не можете! — Ванседжа. — Согол потирает рукой глаза, как если бы он пытался уговорить очень маленького ребёнка. — Пожалуйста, послушай себя прямо сейчас. — Я — — Разве ты сейчас не говоришь как тот, кто пытается спасти своего проклятого любовника? — спрашивает Согол, ударяя кулаком по золочёному подлокотнику. — Я опасался, ванседжа, и я не надеялся. Я знал с того момента, как я пустил этого неблагодарного во дворец, что это была ошибка, что однажды он окажется жадным до трона. — Что? — спрашивает Тэхён, отсаживаясь. Его ладонь оставляет пятно от крови спереди его халата, после того, как он касался лица Чонгука. — О чём вы говорите? — Соблазнить наследника, глупец, это обычное дело! Ты действительно был настолько слеп к тому, что он пытался сделать? — Абоним-мама, в этом — нет, Чонгук не стал бы, Чонгук не хочет трон. Какая ему от него польза? Это неправда! Что заставило вас думать, что это не я первым распустил руки? Как вы узнали, что это не я попросил его сделать всё это? — Кое-кто проходил мимо вашей спальни несколько ночей назад. — Чхо Рё шагает вперёд, пока не становится рядом с Соголом. — Они видели, как этот парень напал на вас. — Нет, он не нападал. Мы просто — мы просто — — Парень. Голос Тэхёна пропадает в глотке, когда Чонгук смотрит вверх. — Ты был в комнате коронованного принца три ночи назад? Он кивает. — Ты был в его постели? Ещё кивок. — И, — веко Чхо Рё дёргается. — Ты признаешься в содомии с коронованным принцем? — Стойте! — кричит Тэхён. — Ты признаёшь или не признаёшь, простолюдин! — рявкает Чхо Рё. — Я признаю, — хрипло говорит Чонгук. — Я сознаюсь во всём. — Чонгуки, нет. Нет, подождите! Тэхён обхватывает одной рукой Чонгука и поднимается на колени, вытягивая другую руку, как будто физически сдерживая Чхо Рё. — Нет, вы должны понять. Вы должны! Я просил Чонгука прийти в мою спальню и распустил свои руки, а не наоборот, и я просил его лечь со мной в постель, я полюбил его первым, вы не можете казнить его за преступление, которое он не совершал! — Так что же. — Согол взмахивает рукой, как будто побуждая Тэхёна продолжать. — Ты предлагаешь нам казнить тебя в таком случае? Тебе станет от этого легче? — Лучше меня, чем его, вы не можете наказать невиновного, або- — Не называй меня абоним. — Мама. — Голос Чонгука вязкий и хриплый от крови, и Тэхёну хочется плакать от того, каким маленьким он выглядит. — Вы не можете казнить будущего императора Корё. Эта страна нуждается в нём больше, чем во мне. — Чонгук — — Ты прав. Мне всё равно, что произойдёт с тобой, пока я защищаю интересы нации. Если это значит, что ты умрёшь, так тому и быть. Если это то, что требуется, чтобы защитить трон от предательства, так тому и быть. Это то, ради чего я живу. Солдаты, бросьте его в темницы до утра. Мы решим, каким способом его казнить, на рассвете, я и так потерял достаточно сна со всем этим. — Абоним-мама, я почтительно прошу вас пересмотреть вашу позицию. Согол поднимается, и тень, которую он отбрасывает на Тэхёна, никогда не была настолько тёмной, какова она сейчас. — Делай, что хочешь, ванседжа. Это больше меня не волнует. Чонгука рывком поднимают на ноги, нисколько не осторожно, и подталкивают вперёд как скотину. Он спотыкается не один раз, и, хотя ноги Тэхёна затекли, он с трудом поднимается. — Пожалуйста, вы не можете убить его. — Его мольбы остаются без внимания на протяжении всего пути вниз в подземелья, которые пустовали, с тех пор как были освобождены последние несколько узников после войны. Они холодные и отталкивающие, паутины сверкают серебром, когда внутрь заносят фонари. Чонгука вталкивают за решётку с такой силой, что он падает, приземляясь на плечо. Пока он на полу, ему застёгивают тяжёлую цепь поверх его связанных запястий. — Чонгуки, — говорит Тэхён, чувствуя жжение слёз впервые за всё время этого мучения, когда солдаты запирают цепи между прутьями решётки. Раздражающее ощущение заполняет его нос, как это всегда бывает перед тем, как он заплачет. — Чонгуки, эй. Ты в порядке? Чонгуки, посмотри на меня. Чонгук не сдвигается с места, где он лежит боком на разбросанном сене на каменном полу. — Чоха, — слабо отвечает он. — Да, Чонгук. Не чоха, просто хённим. Просто Тэхён. Как сильно тебя ранили? Ты можешь дышать? — Не плачь, чоха, — говорит Чонгук, и сквозь кровавое месиво на его губах Тэхён замечает проблеск улыбки. — Ты выглядишь так уродливо, когда плачешь. — Чонгуки! — Слёзы застилают его глаза. — Кто-то видел нас, чоха. В ту ночь, когда мы оставили окно приоткрытым. Я ошибался. Они говорили, что кто-то рассказал в собрании, что я был в твоей комнате, напал на тебя. — Кто? — Я не знаю. Они не сказали. Они привели этого человека в Сончжончжон и попросили подтвердить, что это был я, но они не давали мне поднять голову, и, кто бы это ни был, он не говорил. Это мог быть кто-то, кто остановился у палаты короля, так что это могла быть одна из служанок. — Чонгуки, ты не можешь умереть. — Рыдания разрывают грудь Тэхёна. — Если ты умрёшь, что я буду делать? — Станешь великим императором, конечно. — Если ты умрёшь, что я скажу твоим родителям? — Мы всего лишь семья простолюдинов. Ты ничего не должен моим родителям. — Как ты можешь такое говорить. — Слёзы льются теперь по-серьёзному. — Как ты вообще можешь поверить в это даже на мгновение? Чонгук садится с небольшим усилием. У него в боку, должно быть, ужасная боль, и Тэхён давится всхлипами, когда видит алое пятно крови на его одежде. — Чоха, шш, — успокаивает тот, как будто именно Тэхён ранен и истекает кровью. — Шш. — Я не хочу, чтобы ты умирал, ты не можешь умереть, — говорит Тэхён, обхватывая лицо Чонгука, как только тот оказывается в пределах досягаемости. — Если ты умрёшь, кому я смогу доверять в этом мире? У меня есть только ты. Я не хочу никого другого. Цепь тихо звякает, когда Чонгук поднимает связанные руки, выкручиваясь так, чтобы он мог стереть дорожку слёз с тэхёновой щеки. — Я тоже не хочу умирать. Кто будет ловить тебя, когда ты не сможешь слезть с дерева гинкго? — Я больше никогда не залезу на него. — Но Хувон выглядит так красиво с нашего места. — Хувон для меня ничто, если тебя в нём нет. — Чоха, — говорит Чонгук, почти нараспев. — Хённим. Но усталость от слёз и то, что он проснулся среди ночи, делают его всхлипы тише, и веки его опускаются в самые тихие часы ночи. Он дремлет, прислонившись головой к решётке и переплетая свои руки с руками Чонгука. В какой-то момент ему кажется, что Чонгук целует его лоб через прутья, губами, потрескавшимися от засохшей крови. Время не упускает этой возможности ускориться, больше, чем когда-либо в жизни Тэхёна. Небо начинает предательски светлеть, избавляясь от синего, уступая солнечно-жёлтому, и Тэхён просыпается, вздрагивая, когда слышит, как отпирают дверь в темницу. — Хённим, всё хорошо, — говорит Чонгук. — Хённим — Толпа людей заходит внутрь, по случаю чего Тэхён поднимается на ноги. Во главе отряда Согол, посвежевший и готовый к новому дню. За ним стоит, что неудивительно, Чхо Рё, но ещё и Джонкю-тэгун и его сестра, Ынджин-гонджу. В глазах Джонкю страх, и Тэхён понимает, что предпочитает его отвращению. Здесь же Чимин со своими людьми, некоторых из них Тэхён вспоминает с прошлой ночи и держит высоко подбородок. — Посторонись, ванседжа. — Я не уйду. — Мы здесь, чтобы убить сегодня только одного человека. Меня не интересуют споры с тобой. — Если вам нужны двое, так тому и быть, — говорит Тэхён в том же тоне, которым отец смерил его несколько часов назад. — Хённим, нет, — говорит Чонгук, пытаясь дотянуться через решётку. — Чоха, ты не можешь это сделать. Не делай этого. Не будь дураком. Тэхён собирается с духом. — Я никогда не мог защитить тебя самостоятельно, своими руками. Я делаю это сейчас. — Чоха, пожалуйста! — Посторонись, ванседжа. У меня собрание с министрами после. — Чоха, это в ваших интересах. — Чимин нерешительно шагает вперёд, держа руку, как будто собирается коснуться раненого животного. — Идёмте со мной. Вам не придётся на это смотреть. — Я не хочу видеть, как он умирает. — Вам и не нужно. На мгновение кажется, что Тэхён смягчается, и Чимин подходит ближе. Он ждёт, пока Чимин подойдёт достаточно близко, вытягивая руку быстро, как змея, поражающая добычу, хватая меч, пристёгнутый у Чимина на бедре. — Чоха! — Чоха. — Чимин поднимает обе руки вверх, однако люди позади него в ответ выхватывают клинки. — Я здесь не для того, чтобы причинить вам боль. — Не трогайте его. Вы не можете тронуть его. — Тэхён годами обучался обращаться с мечом, однако они и рядом не стоят с запалом, бурлящим в нём сейчас. Лезвие дрожит, как лист на ветру, даже когда он хватает рукоятку обеими руками. — Это приказ. — Иначе что, — говорит Согол. — Иначе — иначе я — Всеобщий поражённый возглас проносится в толпе людей, собравшихся в темнице. — Хённим, нет! — выкрикивает Джонкю. — Тэхён, стой! — кричит Чонгук, прерываемый резким звуком цепей. Поцелуй лезвия на тэхёновой шее почти опьяняет, и у него кружится голова от того, какую власть он сейчас держит в своих руках. Всё, что сейчас ему нужно сделать, — приложить большее усилие, повернуть меч вниз, и всё может быть кончено. Однако Согол смеётся. — Тогда сделай это, — говорит Согол. — Убей себя. Какая от этого разница? Мы можем казнить его после твоей смерти. Не забывай, что Джонкю-тэгун мог бы легко занять твоё место, и, возможно, даже с большим изяществом, чем ты. — Абоним-мама, это неправда. — Мама, пожалуйста, — рыдает Чонгук. Резкий скрежет цепи отражается от каменных стен темницы. — Мама, пожалуйста, не надо — пожалуйста, я умру любым способом, каким захотите, не говорите ему убить себя, он нужен вам, он нужен стране. — Не говори со мной после всех преступлений, которые ты совершил в этом дворце. — Согол даже не удостаивает его взглядом. — Ты лишился этой привилегии, парень из конюшни. Не то чтобы ты её когда-либо заслуживал, если уж на то пошло. Это было деяние твоих родителей, когда они позаботились о моём сыне, не твоё. Не веди себя так, будто беспокоишься за интересы страны, после того, как пытался соблазнить наследника. — Мама, пожалуйста! Независимо от того, что вы думаете обо мне или что я сделал, что бы вы ни делали, только, пожалуйста, не позволяйте ему убить себя! — Делай, — командует Согол. — Или ты ещё и слишком труслив, чтобы сделать это? Ты слишком боишься смотреть, как он умирает? Алая дорожка крови струится вниз по тэхёновой шее, оттуда, где лезвие меча впилось в его кожу. Сквозь слёзы от злости Тэхён видит опасение в глазах Чимина, который стоит позади его отца, как будто он пытается умолять о том же, что и Чонгук, не произнося ни звука. Не будь дураком. Не делай этого. Поэтому Тэхён бросает меч. Не потому, что он боится боли, или потому, что он боится смерти, или потому, что это опечалило бы других. Нет, осознание того, что у него есть власть, о которой некоторые могут только мечтать, и при этом она не значит ничего, чтобы защитить того, кого он любит, подкашивает его колени. Клинок с лязганием падает на пол, вибрируя с силой. — Ты выбираешь путь труса. — Если он умрёт, не важно, отдал ли я всё для него или нет, делает ли это трусом меня или вас? Ярость опаляет лицо Согола. — Ты смеешь — — Абоним-мама, — просит Джонкю. Его ладонь успокаивающе лежит на плече императора. — Пожалуйста, давайте обсудим это спокойно. — Время для обсуждений окончено, Джонкю-а. Твой брат совершенно ясно определил свои ценности. Мы не отвечаем за них. — Вы не должны думать о нём в таком свете, абоним-мама, если вы убьёте Чонгука, вы сделаете из него мученика. — Чонха. Все коллективно поворачивают головы, когда голос Чимина прорезается сквозь гул. Он теперь уже не встречается с Тэхёном взглядом, но Тэхён пристально смотрит на него с удивлением. — Говори, Чимин-тонджан. — Если позволите предположить, пожалуйста, помните, что Чонгук служил вам всю свою жизнь с непоколебимой верой. Годами он заботился о каждом жеребце в наших конюшнях, будучи ребёнком. Я видел, как он растил жеребят, словно они его родные братья. Ваша любимая кобыла всегда получает от него лучший уход — поэтому я прошу, если вы более не можете принимать его в своём дворце, позволить ему вступить в ряды войск. — Под твоим командованием? — Если ему суждено умереть, то позвольте ему умереть, сражаясь за вас. Звук тэхёновой икоты — единственное, что нарушает последующую тишину. — Нет. — Я почтительно прошу, чонха, ради блага будущего императора. Благо этой страны заключается в силе коронованного принца. Если вы сразите его, страна может заплатить более высокую цену. Никто, кажется, не имеет на это возражений. Согол неподвижен, стоит по другую сторону брошенного меча, где Тэхён опустился на колени. — Абоним-мама, — говорит Тэхён треснувшим голосом. — Вы помните, что сказали мне, когда я был маленьким? Оковы Чонгука лязгают позади него. — Вы сказали мне, что хотели бы вы снова видеть мир таким, каким вижу его я. И это, вырастая, я хотел понять. Что такого было во взрослых, что они больше не видели мир в таком же свете, что и я. Я даже задумывался об этом, когда сам повзрослел. Должен ли я видеть мир по-другому, теперь, когда я вырос? Нет. Я понял, что можно выбирать, во что ты хочешь верить, и я выбираю видеть мир через прощение. У Согола дёргается глаз, но он молчит. Тэхён продолжает настаивать. — Но вы, абоним-мама, вы решаете смотреть на мир через цинизм и наказание. — Волна неожиданной силы приливает к ногам Тэхёна, и он с усилием встаёт. — Вы не хотите верить в то, что есть что-то хорошее, поэтому вы не видите это. Однажды я прощу вас за это, но вы можете убить меня сейчас, и вы можете убить его, а сделает ли это вас счастливым? Приблизит ли вас к желаемому то, что вы избавите это место от меня? — Ты не получишь, — говорит Согол, трясясь с ног до головы, — моего прощения. — Я не нуждаюсь в нём. Даже если я умру сейчас или через несколько лет, действительно имеет значение то, что я знал — я защитил то, что важно для меня. — Тэхён стоит перед замком в темницу Чонгука. — Однажды, я надеюсь, вы сможете оглянуться назад и сумеете сказать, что сделали то же самое. Люди, собравшиеся позади императора, смотрят туда-сюда между коронованным принцем, с его окровавленным воротником чогори, и императором, который в полный рост не доходит даже до бровей Тэхёна. После того, как, по ощущениям, дрожью проходит вечность, он заговаривает. — Освободите его. — Что вы делаете с ним? — спрашивает Тэхён, немедленно сцепляя руки на прутьях решётки сзади. — Освобождаю его. — Согол выжидающе смотрит на Чимина и его людей, потом повышает голос. — Почему ты стоишь здесь? — Вы отпускаете его? — Если он должен жить, тогда он должен уйти. — Абоним-мама — — Я изгоняю его, Тэхён. — Тон его голоса не оставляет шанса на компромисс. — Его сердце продолжит биться, но он всё равно что мёртвый. Изгнание — нормально. Всё нормально. Если он не может видеть Чонгука снова, ему нормально знать, что Чонгук хотя бы жив, где-то там в этом мире. Нет, как такое может быть нормальным? — Чоха, пожалуйста, сидите смирно, вашу рану очень сложно перевязывать. Поток рыданий, который вырывается из Тэхёна, тяжело подавить, но он втягивает нижнюю губу между зубов и сжимает в кулаки полы своего халата. Пришедший к нему доктор только взглянул на него и тут же принялся за работу. Тэхён даже не вздрогнул при отблеске иглы, которую тот проводил сквозь пламя для дезинфекции. — Вы могли прорезать очень крупный кровеносный сосуд, чоха, — говорит доктор, методично работая. Рана, кажется, не перестаёт кровить, кровь отказывается сворачиваться. Тэхён старается не смотреть вниз на струйку крови, медленно протекающую ему на грудь, где он спустил вниз чогори, чтобы не испачкать ещё сильнее. — Вам очень даже повезло. Кучка пропитанных кровью ватных валиков вырастает в жестяной чаше для мусора, вместе с обрезанными концами нитей. Доктор отступает, удерживая голову Тэхёна ровно и прижимая к ране ещё один ватный кусочек с помощью пинцета. — До сих пор идёт кровь? — Только чуть-чуть, чоха. Я думаю, сила ваших слёз немного разбередила рану, волноваться не о чем. Чувствуете головокружение? По правде говоря, да, но Тэхён знает, что причина этого не в потере крови. — Я в порядке. — Если вам где-то некомфортно, чоха, в моих интересах оказать вам помощь. Нам всем нужно, чтобы вы чувствовали себя хорошо. — Я сказал, что я в порядке, — повторяет Тэхён. — Кто-то позаботился о Чонгуке? — Простите? — Он был ранен. Кто-то помогает ему? — Чоха, нам не позволяют разговаривать с теми, кого изгнали, — напоминает ему доктор. — Никто не присматривает за ним? — Его отправили обратно в хижину возле конюшни, чоха, я уверен, его семья сделает для него всё возможное, прежде чем он уйдёт. Тэхён поднимается, и его голова серьёзно кружится, но он возится с воротником своего чогори. Хлопковые нити всё ещё липнут к кровящему шву на его шее. — Я собираюсь пойти к нему. — Чоха, будьте разумны, вы должны присесть. Пожалуйста, вы причините себе ещё большую боль. — Он будет в изгнании, я могу позаботиться о себе — когда он уйдёт, когда я больше не смогу его видеть. — Он уйдёт на рассвете. Так принято, чоха, чтобы соблюсти все ритуалы в ночь перед изгнанием. Он не исчезнет из-под вашего носа. Тэхён грузно падает обратно в кресло. Остаётся недосказанное предположение, что бы ни произошло, Чонгук навсегда будет рядом. Мысль о том, что Тэхён будет продолжать свою жизнь без него, почти непостижима, задача более устрашающая, чем корона, которая опустится на его голову. — Всё будет хорошо, чоха. У вас будет шанс попрощаться. Тэхён стоит в лесу, что тише самой смерти. Каждое дерево черно, словно паучья могила. Деревья эти побелели от свежевыпавшего снега. Грунтовая тропа, используемая торговцами с их повозками, превращается в сверкающую дорожку, истинно под стать императору, а деревья оседают под весом снега по обе стороны дороги. Гинкго ли это, он не может сказать. Далеко, далеко в конце аллеи какой-то человек идёт в одиночестве, одетый в потрепанную военную накидку, почти такую же тёмную, как и его волосы. Посреди тропы поблёскивает золотое пинё с красными камнями и зелёной эмалью. Только одна пара следов нарушает снежный покров. — Подожди! — выкрикивает Тэхён, его голос отдаётся эхом в невозможной тишине. — Ты уронил это! Его ноги заплетаются одна за другую в замедленном темпе, пока он пытается бежать. Как бы он ни старался, однако, как бы быстро он ни переставлял ноги, он двигается медленнее с каждым шагом. Ему удаётся дойти до пинё и взять его. Снег жалит его пальцы до красноты. — Эй, ты уронил своё — Человек поворачивает голову, так же медленно, как двигались тэхёновы ноги. Но, прежде чем Тэхён может увидеть его лицо, фигура исчезает, становится чёрной, и он просыпается в поту, запутавшись в одеялах. — Чонгук. — Даже для собственного слуха его голос кажется медленным и слабым после сна. Его рана пульсирует на шее, как если бы его сердце переместилось под челюсть. — Чонгук. Он вырывается из постели, однако ошеломляющая ясность накрывает его, когда он тянется за своей обычной одеждой. Тэхён стоит, вздрагивая в своей тонкой, влажной от пота ночной рубашке, пока не приходит к решению и тянется глубже в шкаф, чтобы надеть что-то другое. Ткань кажется незнакомой, но божественно сухой, и он низко покрывает голову, так чтобы никто не мог узнать его со спины. Тэхён старается не позволять себе вспоминать рассветы, когда Чонгук пробирался к нему, оставляя пару поцелуев на его лице и губах, пока не исчезал до следующей ночи. Он заглядывал так часто, что Тэхён каждый день мог просыпаться с улыбкой, толком не понимая, почему. Это было то самое чувство, когда просыпаешься после хорошего сна и не в состоянии вспомнить, о чём был сон — просто сам факт, когда в груди остаётся тихий, горящий огонёк на весь оставшийся день. Оранжевое пятно мерцает у линии горизонта, когда пробуждается солнце, сбрасывая звёздную пыль после сна. Остаётся крошечный промежуток времени, прежде чем дозорные завершат свой обход, а первые слуги займутся приготовлением еды, и Тэхён спотыкается о полы своего халата в спешке. Покрой этой одежды непривычен. И время, конечно, делает то, что обычно делает время. Кажется путешествием всей жизни добраться только до холма возле конюшен, где ещё даже куры не начали кудахтать. Он поскальзывается и скатывается вниз по тропе, комки засохшей грязи рассыпаются под его каблуками. Тэхён слишком хорошо осознаёт, что здесь ему больше не рады, и неловко переминается с ноги на ногу, пока думает, чтобы постучать в дверь Чонгука. Что-то мелькает в окне одной из конюшен, и Тэхён вздрагивает, обходя конюшни сзади, где его не заметят. Конюшни настолько расширили с тех пор, как он в последний раз был здесь, что он почти не узнаёт их. В одной из них иссиня-чёрная лошадь поднимает голову, будто признаёт его. Это, должно быть, Ночной Цветок. В первой конюшне Тэхён видит его — кто-то стоит в проходе между стойлами, возле жеребца с белой звездой во лбу. Он завязывает ремни уздечки за его ушами, и на нём нет военного плаща. Его одежда тёмная, на голову накинут капюшон. — Чонгук? Фигура в капюшоне не подаёт никаких признаков того, что он услышал, затягивая седло на своём коне и проверяя пряжки подпруги на его шерсти. Вдали каркает ворон, и прохладный утренний ветерок развевает накидку Тэхёна. Тэхён ступает дальше в конюшню, и терпкий запах сена ударяет ему в нос. Здесь тепло. — Чонгук? Наконец человек в капюшоне замирает и выпрямляется. Когда Чонгук поворачивается лицом, только половина его попадает на свет от единственного фонаря, висящего на двери. Кровь стёрта, хотя синяк сейчас багровеет на его челюсти. — Вам не стоит находиться здесь, чоха. Его титул жалит теперь сильнее, чем прежде. — Ты уходишь? — Тэхён ёжится в белых тканях халата и шагает вперёд, в прохладное укрытие конюшни. — Я уже злоупотребил вашим гостеприимством, — говорит Чонгук. Он оказывается смотреть на Тэхёна, даже когда тот подходит ближе. — Я должен был уйти до рассвета. — Его ещё нет. — Несколько лошадей в стойлах по обе стороны конюшни поднимают головы на его голос. — Пожалуйста. Тэхён уже не знает, о чём он просит, для чего на самом деле он говорит пожалуйста. Пожалуйста, не называй меня чоха и не относись ко мне, как к чужому. Пожалуйста, взгляни на меня в последний раз. Пожалуйста, не уходи, не важно, насколько невозможным кажется будущее. — Чоха… — Пожалуйста. — Руки Тэхёна холодные, однако Чонгук не вздрагивает, когда Тэхён скользит ими по его щекам, приподнимает и стягивает капюшон с его головы, из-за чего ткань спадает назад. — О, Чонгук — Чонгуки — Так принято, чоха, чтобы соблюсти все ритуалы в ночь перед изгнанием. Безжалостная холодная синева раннего зимнего утра резко выделяет одну сторону чонгукова лица, но пламя фонаря отбрасывает тёплый отблеск на его волосы. То есть то, что от них осталось, как если бы он взял великий меч, держал его плашмя под затылком и срезал всё одним точным движением вверх. Его мать, должно быть, пыталась спасти их ножницами, там, где ближе к шее и ушам волосы аккуратно сходят на нет. — Чоха, вам больше не стоит плакать из-за такого, как я. Слёзы словно долгожданное тепло на лице Тэхёна. — Их больше нет, — бессмысленно произносит он, проводя рукой по неровным кончикам чонгуковых волос, смахивая чёлку с его глаз. Так много вечеров прошло, сонных, когда Тэхён заплетал какой-нибудь новый вид косички с пинё в волосах Чонгука. Что-то внутри него разбивается при виде их, как будто все эти дни были ничем иным как несбыточной мечтой в жизни кого-то другого. — Они отрастут снова. — Я не хочу, чтобы ты уходил. Ты был в моей жизни всё это время. Я не хочу знать, что такое жизнь без тебя. Чонгук лишь может смотреть на него, в эти последние мгновения, прежде чем солнце окончательно встанет. Все во дворце ещё спят, даже служанки, и вот стоит он, коронованный принц в белом. Для него это не более, чем маскировка, но для небес он словно одинокий скорбящий по кому-то, кого мир уже забыл. Тэхён не возражает, когда Чонгук поднимает руки, отводит тэхёновы ладони от своего лица и сжимает их в своих. Жеребец беспокойно переступает рядом с ним, однако Чонгук приближается с поцелуем. Это не более, чем лёгкое прикосновение губ, и Чонгук отстраняется до того, как Тэхён даже может осознать, что тот прислонился. — Чонгук — Лицо его снова попадает в тень, когда Чонгук поднимает капюшон на голову и забирается на жеребца. — Живите хорошо, чоха, — говорит он. — До нашей следующей жизни. — Чонгук! Он хотел сказать Я люблю тебя в последний раз.