Этого не происходит

Лия с удивлением оглядывается по сторонам. Его квартира. Пустая, тревожная. Похожая на камеру безумца. На тюремную камеру. Дыра, просто дыра. Пещера. «В ней не не хватает женской руки, в ней не хватает жильца» — думает Лия и ей почему-то становится смешно. Серые, синие подранные стены. Вся мебель такая же неприятная и уродливая выглядит ужасно одиноко. На столе без скатерти совершенно неожиданно стоят в тусклой вазе свежие яркие цветы. «Это не квартира. Это картина. Сюрреалистическая» — думает Лия. Голые окна без занавесок. Она заходит в его спальню и тоже обнаруживает цветы на прикроватной тумбе. А сам Декувер лежит на кровати и глядит на неё с едва заметной улыбкой. Он обхватил голову руками, а глаза прочесть невозможно. Сесть тоже невозможно, только на кровать или голый пол. Ну, или на тумбочку. Отсюда слышен шум города и дождя. — Я люблю иногда слушать город. Это успокаивает, — заявляет он. — Что ты делаешь? Он хмурится. — Я жду. — Чего ждёшь? — Ты садись. Лия неуверенно мнёт куртку. Она у неё желтая. Ей все ещё кажется, что она попала не в настоящую квартиру, а на какую-нибудь творческую инсталляцию. Её жёлтая куртка внезапно бросается в глаза. Она сама бросается в глаза, совсем как цветы в вазе. Декувер тоже смотрит на куртку и наверное, где-то в глубине души немного злится — то красные яркие шарфы, то желтая куртка. Всё это кричит и требует внимания. На куртку и шарф всегда оборачиваются, невольно проводят взглядом, она все время машет тряпкой перед мордой быка. Неудивительно, что он хотел её придушить. И наверное, где-то в глубине души, все еще хочет. Точно так же, как он хочет её обнять и прижать к себе. Её шея — манящая, тонкая, нежная. Что страсть, что ярость — он их плохо различает, они так похожи. Он готов усыпать её поцелуями, он хочет этого, а потом сжать пальцами. Можно страстно любить, страстно ненавидеть. Можно яростно любить и ненавидеть. Зачем задумываться о разнице, когда они так похожи, как близнецы? Наверное, это не по-человечески. Декувер не выдерживает и коротко хихикает. Как интересно звучит это слово — «не по-человечески». Будто он когда-то был человеком! А Лия — наивная, верит во все человеческое. За это он её любит. Наверное. Лия все-таки садится на край кровати, крепко держит куртку за воротник. Декувер берет её за руку. Она вздрагивает. Он пытается быть нежным. Можно и убить нежно и любить нежно — он уверен, он получит удовольствие при любом действии. — И у тебя тут не очень уютно, — произносит она, скривившись. — Зато тут цветы. — Зачем они здесь? — Напоминают о тебе. — Ах. Она улыбается. Ей приятно. Декувер тоже улыбается. За окном шумит дождь и слышится визг поезда. — Я предлагаю тебе сбежать, — говорит он специально очень доверчивым голосом. Он великолепный актёр. В нем столько артистичности! Как жаль, что ни один режиссёр не может его оценить. Как они, наверное, все скоро попляшут, когда он позаботится, чтобы они умерли до конца света. Жаль, они не заметят его таланта. В том будет своя трагичность и, если позволите — театральность. Он улыбается, приходя сам от себя в восторг. — Сбежать? — переспрашивает Лия настороженно. — Да. В дверях он видит себя и его сердце вздрагивает. Но он не подаёт виду. Резко становится искренним. — Сбежать, только ты и я. Там, где мы будем, милая, будет много-много цветов… И никаких Ре. — И ты хочешь сбежать от Ре? — От всего, дорогая, — произносит он тихо. Как она ему верит! О нет. Смотрит сочувственно. Опять, сочувственно! Он смотрит в проем дверей. Там его двойника нет. Искренности тоже. Так-то лучше. Быть веселым безумцем намного интересней, чем нытиком. Он снова задумывается о красных шарфах и её шее. — Я не могу с тобой никуда сбежать, Декувер. Ты же сумасшедший. — Сумасшедший? — Да. Она ещё крепче сжимает куртку. Он ещё больше желает её придушить. Он уже представляет, как его руки смыкаются на её шее. Шею легко сломать, они, эти шеи, хрупкие, тонкие. Совсем как тростинки. «Это не ты» — шепчет двойник. «Не ты, не ты, не ты». Декувер приходит в ужас. Он закрывает уши ладонями, зажмуривается. «Не ты, не ты». Шёпот становится громче. Он убирает руки. Ещё громче. Снова закрывает. Он громче, и давит, давит, соединятся в единое и превращается в беспрерывный гром. Когда он слышит, как щёлкает ключ в скважине, он не открывает глаза. Не открывает, когда понимает, что это Ре и не обращает внимания на Лию, которая просит, умоляет о чем то, теряется, смущается, оправдывается. Гром усиливается, ничего уже не существует, кроме грома — «не ты, не ты». Лии нет. Есть Ре. Вторая нота в гамме до-мажор. Первая нота в гамме ре-мажор. Шестая в ми… Ничего и никого нет. И конца не происходит. Имплантант взбесился, меняет картинки со скоростью молний, и «не ты» продолжает оглушать его, превращать в чёрную дыру, он не чувствует ничего — ни кровати, ни рук. Наверное, кричит.