Этого не происходит

Иногда он стоит сам перед собой и кричит, скорее приказывает: «Давай! Сделай это! Сделай!» — и громко, заливисто смеётся, и нет, не от того, что ему так радостно и так хорошо — совершенно противоположным причинам. Он смотрит в глаза своего двойника, обычно являющимся во время конца света — конечно, он точно не помнит (или не знает), двойник ли это, его дурацкое отражение в зеркале или луже, или может его третья, четвёртая, седьмая сущность. Иногда весь мир состоит только из него одного самого. И это ужасно смешно. И это ужасно. Он знает, желает, хватает сам себя за руки, и смеётся, или плачет — одинаковый звук. И ему не страшно, не страшно. «Давай, сделай это!». Нечего стеснятся — убить себя, затерзать себя, изрубить на куски, на молекулы, на частицы — пусть унесёт в небо, в чёрную звезду, помешает спутниковым радиациям. Чаще всего он просит это у растерянного Ре. Жить невозможно с чувством вины, и в уголках глаз, на ресницах появляется эта скверная, омерзительная соленая жидкость, вытекает в рот каплями. Еле тёплая, на кончике языка даже сладковатая. Он не знает куда деть себя и мечтает о какой-нибудь чёрной дыре, чтобы она наконец уничтожила его, съела и позабыла где-то на глубине бездны. Он сверкает глазами, хмурится, щурится. «Сделай это!». Что угодно лучше, чем чувство вины. Что угодно лучше, чем взгляд глаз-рентгена. Она уехала из-за него. Что угодно лучше, чем испуганный, смущенный и вечно всем сочувствующий Ре. Он думает о том, что она — кто она? жена? — была не виновата. Она просто сидела, вон там, она просто расчесывалась или думала, или и то, и другое. Она сидела, такая прекрасная, напротив зеркала, к нему спиной, на её лицо падал свет из окна, а в окне бушевали серебро и золото. Всё вокруг было белым, она была в белом — красное было лишним, неактуальным и безвкусным. Она просто жила, радовалась, смеялась, думала, надеялась. Иногда она просила. Иногда она не слушалась. Её нельзя было убивать. Не её. Нельзя было слушать — кого? себя? другого? Он не помнит. Не знает. Не хочет знать или помнить. Нельзя было её целовать, нельзя любить, нельзя философствовать. Нельзя было относить её на кровать. Нельзя было просыпаться. Видеть её мертвой. Бездыханной. Нельзя было её трогать и прижимать к груди. Он просит убить его, уничтожить, дать ему исчезнуть. Ищет в книгах, в мыслях — как же полностью исчезнуть? Этого не происходит — врет он себе. Он всегда врет. А всё, что может сделать Ре — это успокоить сердце и дать поспать. Не то, не то. Он хочет жить. Он просто хочет жить. Ему не страшно. Этого не происходит. Ему совсем не страшно. Ему не страшно.