Этого не происходит

Все очень резко становится чётким. Зал — широкий, любой шаг, любой шорох — гулкий. Разбитые окна, разбитая плитка на каменном полу, опасно надломленная люстра под потолком, на ней — тряпками свисает паутина. Холодно. Ветер свищет где-то вверху, и по чему-то металлическом стучит дождь. Наверное, набирается куда-то. Он ёжится. Краем глаза замечает что-то или кого-то. Видит чёрные разводы ведущие к чему-то или кому-то. Бросаются на сером или белом полу. В темноте — оно чёрное. А в жизни — красное. Это подтверждает запах железа. Он насторожен, его плечи и спина напряжены. Руки измазаны в чем-то липком, напротив него стоит Ре и глядит с отчаянием и ужасом. Но он пока ничему не спешит верить. И не спешит смотреть, что за фигуру он видит краем глаза. Даже так — совсем не хочет оборачиваться. Он ждёт, слушает стук дождя и как барабанит сердце. Всё, что он помнит — оттенки злобы и паники и то, как птицы, словно град, падают с неба. Ударяются об балки с глухим шлепком, об окна и падают, как дождь. Или снег. Он терпеть не может снег. Из-за пепла. Белый снег, остывший серый пепел. Дождь, град стучит по крышам, снег падает бесшумно, пепел — пахнет. Сильно пахнет, и это хуже, чем звуки. Очень неудобно вспоминается то, как он кому-то когда-то свернул шею. Вернее, вспоминается хруст поломанной шеи. Ещё крайне не вовремя вспоминается, что ему некуда бежать. Бежать? Куда бы он сбегал? Что-то стекает со лба или глаз или щеки. Или виска. Висок подозрительно болит. И тяжело дышится. Капли — не холодные, не горячие, а просто щекотно стекают на губы. Он их не облизывает. Мало ли они какие на вкус. По-любому, он уверен, они отвратительны. Наконец, до него доходит, что кричит ему Ре. — Ты — чудовище! — кричит он. — Что? — произносит он крайне неуверенный, что не расслышал. — Ты… Ты… Он не хочет оборачиваться и просто наблюдает, как Ре страдает. Это как игра в шарады — «пойми, что я тебе поясняю». Но он очень быстро догадывается. Он очень умный, наблюдательный и он да, ужасно догадливый. — Лия? — ему страшно произносить это имя. Лицо Ре словно судорогой свело. Губы задрожали, лицо изменилось и он говорит глубоким голосом: — Нет. — Ну и хорошо, — произносит он и улыбается, — Значит, у меня есть сердце. — Что? — голос Ре становится высоким, — Есть сердце?! Ты посмотри! Посмотри, что ты наделал! Это человек! То, что ты не знал этого человека, не значит, что его жизнь менее значима! — Что случилось? Что произошло? Он не понимает, почему Ре так рвёт и мечет. Почему хватается за волосы, почти плачет и невероятно злится. Почему кричит на него, почему смотрит с таким невообразимым ужасом, разве это не хорошо — он не трогал Лию, не следил, не убил её, значит, все хорошо, разве нет? — Она уехала. И хорошо, как же хорошо, что она уехала, — бормочет Ре. — Что я сделал? — спрашивает он снова, уже встревоженно. Хотя улыбается, и улыбается, и не смотрит в сторону, на распластавшуюся фигуру наполовину укрытую темнотой. Наверное, все, что здесь произошло — было справедливым. Возможно, даже до того, как начался конец света. Или нет? Ох (он подкатывает глаза) ведь его столько много. Одна, две, три, четыре, семь сущностей, и все одинаково очаровательные и все так по-разному воспринимаются. Сменяют друг друга без разрешения и нагло — но в этом вся его суть, весь его имидж. Злой, сумасшедший. Но все же с сердцем. Такие нравятся. О таких пишут книги. Сочиняют легенды. Такие входят в историю, да, в историю. Но его недостаток — он останется незаметным. Наверное, это можно принять за разрешение творить, что душе угодно. Но он же не невежда. И он не глупец и не подросток. Значит — логический вывод — не мог он никого убить. Или по крайней мере, просто так. Человек за что-то заплатил. Либо он просто получил удовольствие. Такое хорошее слово — удовольствие. Он и от Лии получал удовольствие. Как жаль, что она уехала. Он не любит, когда отбирают то, что приносит наслаждение. Всему городу придётся платить за это. Наверное, этот человек заплатил как раз за это. — Они же убьют тебя, — с сожалением говорит Ре, а затем закрывает лицо ладонями. Он улыбается, когда Ре нагибается и вздрагивает. Он не перестаёт улыбаться, когда Ре выпрямляется и смотрит на него жестко. У него есть причина улыбаться. Или у одной из его сущностей. Может, не до конца известная, но точно стоящая. — Это моя вина. Моя, моя, — Ре начинает ходить кругами. Наблюдать, как весь такой правильный Ре мучается из-за своей совести — одно сплошное удовольствие. Такое же, как от шоколада. Или как от Лии. Как от поцелуев. Или убийств. Наверное, он должен был следить за этим — и теперь, кто спасёт душу этого бедненького правильного Ре? — Не стоило тебя спасать, — Ре снова смотрит, на этот раз холодно и произносит страшное: — Мне очень жаль. Мне не стоило тебя даже создавать. Улыбка сползает с лица не-Эдварда (и не Декувера) и он понимает, что смотрит на Ре во все глаза, и потом понимает, что у него сбилось дыхание. Трудно дышать. Невероятно трудно дышать, и тошнит. И голова — боль сжимает тисками. И что-то в глубине, далеко, вспоминается, вырывается наружу острой скалой. Разговоры, обрывки разговоров. «Номер три». «Номер три». «Номер три». «У него есть шанс, он любит меня» — «Он вас ненавидит» — «Я не позволю его убить!» — «Если только он сам никого не убьёт». Он вспоминает боль. Другую боль. Незнакомую, чужую, инородную. Он вспоминает, как кричит что-то Ре. Вспоминает, как его заталкивают куда-то, и как чьи-то сильные и твёрдые руки хватают его за голову, а потом за грудь. Он помнит провода. Привкус чего-то горького. Он помнит чувство вины и утверждение. Какое утверждение? — Меня зовут… — он сглатывает, — Номер Три? — Да, — и Ре смотрит на него очень грустно. — Я… Он не произносит. Номер Три. Всего лишь номер. Не существо. Создание. Искусственное биологическое создание, оружие. Скорее всего — оружие. Из-за этого стоило бы заплакать. Но вместо этого, он просто смеётся. Очень громко, заливисто, весело смеётся. Истерично смеётся. И не понимает, почему Ре глядит на него с таким отвращением. На собственное создание. Разве нет? Разве он не должен обнимать его, целовать, или хотя бы гордиться своим дитя? Почему он не подбежит к своему сыночку? Что же ты хмуришься, папочка? Зато можно радоваться — он был более, чем прав на счёт имплантата. Более, чем прав. Ну разве он не умница? Правда, теперь правда не имеет значения. Она тусклая, неправильная и совершенно невыносимая — эта правда. Но разве папочка не должен погладить его по головке, сказать «Какой ты умный, молодец!», поцеловать его в макушку, разве не должен взять на колени, успокоить и сказать таким мудрым голосом — «Ты такой молодец, что сразу мне не верил». Разве он не должен отвечать «Я знаю, папенька», взобраться на колени, обнять за шею и потонуть в семейной идиллии? — Ты лгал мне! — говорит он победоносно. — Нет, Эдвард. — Я не Эдвард! Я — Номер Три. — Я хотел спасти тебя. — Но это ты? — он перестаёт смеяться и улыбаться. — Ты меня сделал таким? Ты сделал так, чтобы я стал сумасшедшим? Ты свёл меня с ума? Я убил, да? И меня убьют. — Они тут будут с минуту на минуту, — произносит Ре скороговоркой, — Может быть, тебя не убьют, я позабочусь, чтобы тебя не убили, мы спрячемся, они тебя не заметят. — Я не умру. После того, что ты сделал — как я могу умереть? Он ненавидит его. Ненавидит всем сердцем и всеми своими сущностями, если они есть. Он смотрит и не понимает. Как он мог этого не знать, и не догадываться! Как он мог убеждать себя в любви к нему? Или это и есть — привязанность? Он ненавидит его. И за это он должен расплатиться. Он поднимает с пола железную палку. Она в крови, возможно, именно так и произошло то… С тем человеком, которого он видит краем глаза. С человеком, который заплатил за уход Лии. Он ударяет палкой по полу. Громко, режет уши, звук звонкий, разбивается на повторяющиеся осколки. Он двигается, медленно двигается к Ре, продолжая ударять. Какой звонкий и пугающий звук. А тот стоит, гордым, прямым истуканом. И нет в нем никакой жалости. А он так надеялся, что тот хотя бы будет вздрагивать, словно зверушка. Надеялся, что он весь сожмётся в комочек. А он стоит. Изображает храбрость. Что же ты стоишь, папочка? Почему не бежишь к своему сыну? — Это ты со мной сделал! — орет Номер Три во всю глотку, — Ты! Щелчок. Громкий, неожиданный и неуместный, точно вскрик. Точно веселая музыка во время конца света. Как цветы в вазе в его квартире. Он видит дуло пистолета. И прямое лицо Ре. Он роняет палку. Она падает с грохотом, воздух разбивается. А он вспоминает чувство вины. — Давай. Сделай это. Ведь они меня не заметят, ведь это ты так сделал. Ты знал, что убийство свершится, поэтому ты это сделал. Они не заметят и не убьют, а ты видишь. Ты можешь совершить обещанное. Ре молчит. Пистолет дрожит. — Ты никогда не смог бы. Ты трус. Номер Три хмурится, злится, а по щекам текут слёзы. Он не чувствует их и не знает о них. — Давай! Сделай это! — Я не хочу тебя убивать. Он делает движение к палке. Вздрагивает рука. А у кого она ещё может вздрагивать, как не у Ре? Не у Номера Три она должна вздрагивать в этой ситуации. Все правильно. Раздается выстрел. Короткая, сильная боль, вспыхивает, как небо, как дыра в небе, а потом горит ровным огнём, но уже внутри. Его ноги слабеют. Огонь пожирает все чувства. Пистолет падает с коротким грохотом. Ре подхватывает его, кладёт себе на колени, а Номеру Три кажется, что вот-вот снова наступит конец света. В последний раз. — Я не хотел. Я совсем не хотел. О Господи, — говорит Ре скороговоркой и почти без эмоций. Номер Три затылком чувствует холодный пол. Ре держит его слишком крепко, ему неудобно, от этого больно в груди, или в животе, или куда делась та пуля. Он не знает (не помнит), больно везде. Везде горит огонь. И пепел падает. Наверное, там осыпается пеплом и золой его ненастоящие сердца, легкие, почки. Слишком крепко Ре прижал его руку. Нога согнута — и не выпрямишь. Ноет. Нога ноет. Всё тело ноет. И натянули неприятно кожу на плече пальцы Ре. И его слёзы падают куда-то за воротник. Номер Три неловко поднимает голову, пытаясь устроиться поудобнее. В итоге — в левом ухе глухой шум и слышно, как бешено стучит сердце Ре. — Не умирай, слышишь, не умирай. Держись, смотри на меня, Азелекс, прошу тебя, смотри на меня. Голос дрожит. Ладонь Ре на щеке Азелекса — такая горячая. Греет все. Даже горячее, чем огонь внутри. Азелекс пыхтит, кусает язык, губы, потому что ему больно от каждого движения Ре, а он все хватает его за молодое лицо, за окровавленный висок, гладит по седым волосам. А птицы все падают. — Я хотя бы знаю, что я не Номер Три. И не Декувер. И не Эдвард. А Азелекс. Конец Света сейчас наступит. Снова. Красивое имя — Азелекс.  — Не умирай, — злится и плачет Ре, — Ты ведь только один у меня есть. Я ведь создал тебя, ты не можешь вот так погибнуть, опять же, из-за меня. Я не хотел стрелять, клянусь, я только хотел пугать, и пистолет носил, чтобы защищать тебя. Я ведь не вернусь никуда, я останусь, один, среди людей. Они меня не пустят и ко мне не пустят, потребуют рассказать… Ты спас меня, помнишь? Мы через столько прошли. Ты не можешь вот так умереть. Ты не злой, ты просто сумасшедший, ты же не виноват… Не виноват ты, не виноват, ты хороший, хороший. И Азелекс смотрит на него, и как окна за ним краснеют, в последний раз. И понимает что-то. Азелекс знает, что смотрит сочувственно. Бедный Ре! Азелекс знает, какого это — быть совсем одним. Когда тебя не замечают. Но Ре замечают. Он должен быть счастлив. И что-то ударяет холодное в разум. Ре… всегда будет чужим. Азелексу не хочется, чтобы Ре плакал. Как же успокоить его? Он представляет, как было бы славно, если бы Ре перестал плакать. Понял, что нет конца света. Птицы падают, внутри огонь цветком цветет, но апокалипсиса нет, это лишь так кажется. Азелекс говорит неправду: — Я не умираю. И ему не страшно.