До последнего «нельзя»

      Когда выступаешь в крупной филармонии, при выходе на сцену в жизни не испытаешь такого страха, который сковывал меня сейчас. Напротив меня не сидели тысячи человек, среди которых могли оказаться именитые композиторы и известные критики, чье слово может похоронить твою музыкальную карьеру за считанные дни. Напротив меня не сидело моих преподавателей, и я уже далеко не ученица, чтобы бояться сыграть перед ними неправильно. Напротив меня сидел всего-навсего один человек.       Один человек, без появления которого я совершенно не представляю, куда бы завела меня жизнь.       К роялю я шла будто на эшафот, каждым своим ватным движением немо спрашивая Макса, действительно ли он хочет услышать мою игру. Я села на банкетку перед роялем, проводя кончиками пальцев по клавишам. Казалось, еще никогда я не чувствовала их так, как сейчас.       В этот раз ноты мне были не нужны — «Лунная соната» Бетховена была единственным произведением, которое я знала наизусть целиком и полностью. Поначалу я играла, опустив взгляд на клавиши, хотя и вовсе не нуждалась в зрительном контроле. Когда-то преподаватели назвали это моей особенностью — чувствовать инструмент и играть не глядя. Но сейчас я просто не знала, куда деть свои глаза. Поднять их — означает снова попасться в эту теплую манящую клетку.       Тарасенко следил за каждым моим движением и, кажется, даже забыл, что перед ним лежит горячая пицца. Это не мое произведение, в котором я излила душу, но я играю Бетховена настолько чувственно, чтобы мелодия стала зеркалом моей боли. Я снова тону в музыке. Но тонуть, когда в комнате сидит он, куда приятнее, чем тонуть в одиночестве.       Краем глаза я замечаю движение и, чуть подняв глаза, обнаруживаю Брайна уже совсем рядом, опирающегося на закрытый рояль и рассматривающего лежащие на нем нотные листы, среди которых и тот судьбоносный девятый. Листы с моим авторским произведением, посвященным одному ему. Еще спустя время я нахожу в себе смелость вновь поднять глаза, и они тут же сталкиваются с карией бездной.       Максим смотрит слишком серьезно, взглядом, какой, должно быть, не всем доступно лицезреть. Взглядом, совершенно не предназначенным для видео и широкой публики. Взглядом приковывающим, манящим.       Запретный плод сладок. «Нельзя».       — Сыграй мне вот это, — вдруг просит Тарасенко, выдергивая меня из плена музыки и придвигая к ближнему моему краю папку с разложенными на ней нотными листами.       «Лунная соната» резко обрывается на середине. Конечно, он мог и не понимать нот, но Бетховена проходят в пятом классе на уроках музыки, и было совсем не удивительно, что Макс догадался, что лежащее на рояле произведение и то, что играла я — разные вещи. Наверное, если это не наша последняя встреча, рано или поздно он попросил бы сыграть это. Но…       — Не сейчас. Для этого… — я потупила взгляд, — еще не время.       — Что это за произведение? — спросил он, вновь осматривая ноты и аккуратно перекладывая листы, не нарушая порядок. — Сама написала?       Я кивнула и закусила губу. «Оно о тебе».       — Оно о человеке, — произношу я.       — Ого, должно быть, этот человек очень дорог для тебя, — Тарасенко оставил ноты в покое и посмотрел на меня, улыбнувшись.       «Ты даже не представляешь насколько». Я бессовестно смотрю ему в глаза и натягиваю радостное выражение лица.       Мы вернулись к пицце и разговорам ни о чем. Макс рассказывал о неудавшихся и, как следствие, не вышедших скетчах, о съемках «Последней кнопки», о переезде, и делал это по-прежнему в своей юмористической манере. И я смеялась. Искренне. Второй раз за довольно долгое время, и снова благодаря ему.       Я забывалась. Могла радоваться, быть настоящей собой, той, что умерла много лет назад, но ради него решила воскреснуть и жить дальше. Я поняла, что дискомфорт и страх, сковывающий каждое движение, сами собой куда-то улетучились, когда обнаружила себя развалившейся поперек кресла и свесившей ноги с подлокотника, а его — полулежащим на диване напротив.       — Фак, время! — Брайн обратил внимание на раздавшийся уведомлением телефон, лежащий на журнальном столике перед ним.       — Черт, мы и вправду засиделись, — с нескрываемой грустью проговорила я, приняв в кресле нормальное положение и посмотрев на наручные часы, а затем предложила, — тебе вызвать такси?       — Гонишь меня? — внезапно серьезно спросил Максим, и в моей груди что-то больно ударилось.       — Нет, вовсе нет, просто я тебя сбила на улице, и было бы правильно искупить свою вину… — в панике начала тараторить я.       «Как я могу гнать тебя?»       — Успокойся, — рассмеялся парень, — я же пошутил.       — Ты… — неожиданно для самой себя я расплылась в улыбке, а накатившая тревога отступила, — издеваешься надо мной!       — Вовсе нет, — Брайн опрокинул стакан с оставшейся колой и, вскочив с дивана, направился к выходу, по дороге заказывая такси через приложение. Я проследовала за ним, чтобы проводить.       — Я хоть и выгляжу как школьник, деньги на такси у меня есть, — заверил меня Тарасенко, согнувшись в три погибели и натягивая кеды. — И, да, кстати, на Невском вроде бы я тебя сбил, а ты в меня просто врезалась. Так что моей вины тут больше.       — Ну, свою ты уже искупил, — я наотмашь показала в сторону рояля, имея в виду возвращенный девятый нотный лист моего произведения.       Несколько последующих секунд решили, что за один вечер событий маловато, и привнесли еще немного красок. Я потянулась за замочной «собачкой» позади Макса, чтобы открыть дверь, как вдруг парень поднялся, закончив завязывать шнурки на кедах. Я повернула замок в сторону от стены и, возвращаясь в свое исходное положение, обернулась, обнаруживая его лицо в нескольких сантиметрах от моего.       Я ожидала, что Брайн попятится назад, отстранится, посмеется над этой ситуацией, но вопреки всем моим предположениям, он стоял, спокойно глядя мне в глаза. Я видела каждую из длинных темных ресниц, каждую пору на аккуратном ровном носу, я слышала размеренное дыхание, и мое сердце останавливалось.       Спустя мгновение у Максима зазвонил телефон — это был подъехавший таксист. Он коротко бросил ему что-то вроде «иду», пока я возвращалась в реальность, в которой разум разрывался в криках.       «Нельзя».       Мы толком нормально и не попрощались. Всего-то перебросились парой неловких благодарностей за проведенное вместе время. После того, как мои уши потряс звук захлопнувшейся за Брайном двери, я еще с пару минут стояла возле выхода, не в силах пошевелиться. Словно пребывая в какой-то прострации, я убралась, приняла ванну, и, все еще прокручивая все диалоги, интонации и действия у себя в голове, отправилась в спальню.       Уснуть не получалось. Я боялась, что стоит мне провалиться в царство Морфея, и на следующий день окажется, что все это было действительно красочным сном. Отчего-то мысль о том, что я могу больше не увидеть Макса, боли не причиняла. То ли в эйфории она казалась мне слишком нереалистичной, то ли свежие воспоминания обладали большей силой положительных эмоций.       От размышлений отвлек звук уведомления на телефоне. Яркое свечение на секунду ослепило меня — уже довольно давно я лежала в темноте, безуспешно пытаясь уснуть. Это оказался WhatsApp. Странно, но этим приложением я обычно пользовалась только ради контакта с мамой. Потерев глаза пальцами, я проморгалась и вновь посмотрела в телефон. На экране висело сообщение.       Макс Тарасенко: «Я могу рассчитывать на еще одну встречу?»