Зайдешь?
28 июня 2020 г., 10:48
— Привет, — произносит внезапный гость, — это, кажется, твое?
На пороге моего дома, держа в руке недостающий девятый нотный лист, стоит Максим Тарасенко. Если б я только знала, что это он, не стала бы даже поднимать взгляда. Но поздно — темница из теплых карих глаз уже ставила на мне крест.
— Господи… — еле заставляя себя оторвать взгляд, я протягиваю руку за листом бумаги.
— Можно просто Макс, — шутит Тарасенко и обворожительно улыбается, заставляя и мои губы дрогнуть в улыбке. Слишком затягивает.
— Как ты меня нашел? — в неверии я забираю ноты у Брайна и рассматриваю лист так, будто вижу его впервые, лишь бы не снова эта клетка.
— Твой адрес указан мелким шрифтом внизу листа.
— И правда, — вспоминаю в полголоса я, переворачивая бумагу обратной стороной. Когда-то сохранности ради на своих произведениях я решила указывать свои контактные данные на оборотной стороне каждого нотного листа. Среди них был и домашний адрес.
Он понял, что это важно. Он не оставил этот лист, забытый на оживленной улице Невского. Не выбросил его в урну, как поступил бы любой другой. Он нашел меня, возможно, перестроив все свои планы на день, чтобы отдать мне такую мелочь.
— Ты опять спас мне жизнь, — пожимая плечами и все еще смотря на листок в своих дрожащих руках, я не замечаю, как говорю «опять». Но, краем глаза улавливая, что Макс досконально слышит мою фразу и неловко отводит взгляд в сторону в легком непонимании, я тут же даю осечку, до боли закусывая губу.
Минуту мы стоим, молча глядя друг на друга и, кажется, вовсе не испытывая никакой неловкости. Половину этой минуты я мечтаю, чтобы время взаправду остановилось, половину — чтобы этот взгляд остался со мной навсегда.
Именно тогда в моей голове звучит первое «нельзя».
— So-o-o…ладно, — Тарасенко неловко зачесывает рукой назад каштановые волосы и пожимает плечами.
— Спасибо, что вернул мне это. Это действительно важно для меня, — понимая, что не могу больше держать человека, я подвожу разговор к прощанию. Если б он только знал, как я не хочу этого. Но…
«Нельзя».
— Не за что, — Макс улыбается и, грациозно разворачиваясь, идет в сторону лифтового холла.
Совсем на долю секунды мне кажется, что его улыбка приобретает оттенок грусти. В следующую секунду я решу, что это самовнушение. Мне просто хочется думать о том, что он желает пообщаться со мной. Кто я вообще? На моем месте могла быть любая другая. Любая…
Как только клетчатый капюшон его толстовки исчезает за поворотом к лифтам, я с трудом закрываю дверь и, сжимая в руках найденный лист, прислоняюсь спиной к прохладной железной поверхности и сползаю по ней на пол. Вот он, настоящий момент действительно последней встречи. Время унесет это едва ли не физическое ощущение на себе доброго взгляда и запах тонкого и совсем ненавязчивого аромата его парфюма. Время жестоко.
***
Пауза затягивается, когда ее карие — такие же, как и у меня — глаза встречаются с моими. У нее была необычная внешность: светло-русые, почти блондинистые волосы резко контрастировали с темными глазами и черными бровями. Я не сразу заметил, что она была даже чуть выше меня. Мне отчего-то захотелось остаться, расспросить ее о музыке, которую я никогда не слушал, еще секунда — и я бы подумал, что она этого хочет тоже, но в последний момент я понял, что стою и молча улыбаюсь как дурак уже слишком долго. Должно быть, я сильно смутил ее. — So-o-o…ладно, — я как-то внезапно для самого себя оживился и поправил волосы, пятясь назад, больше не желая нарушать чужой комфорт. — Спасибо, что вернул мне это. Это действительно важно для меня, — сказала она вслед, прижимая к груди принесенный мною лист с нотами. — Не за что, — я выдавливаю жалкое подобие улыбки. Уже в лифтовом холле до ушей доносится звук закрывающейся двери, и я мысленно подношу цветы к могиле моей смелости.***
Несмотря на толстую дверь, я слышу, как на площадке шумно открываются двери лифта. Внезапное ощущение мокрых дорожек на своих щеках заставляет меня резко встать и отбросить предмет моих профессиональных переживаний — до недавнего времени потерянный девятый нотный лист собственного произведения — в сторону. В следующую секунду, подчиняясь непонятно откуда взявшемуся порыву, я открываю дверь и, босая, выбегаю в коридор. Когда рассудок снова возвращается ко мне, я обнаруживаю себя в дверях лифтового холла. К моему удивлению Макс все еще здесь — двери приехавшего лифта только-только захлопнулись перед ним. Тарасенко смотрит на меня пугающе умиротворенно, будто бы ожидал меня. Пусть он, может быть, и знал, что я выйду, но пару секунд назад я сама этого не знала. «Нельзя». — Зайдешь? — безуспешно пытаясь заглушить нотки отчаяния в голосе, спрашиваю я, посылая разум к черту. Брайн снова улыбается. — Зайду. Я поспешно удаляюсь из коридора, и маленькая девочка внутри пищит от счастья от осознания того, что он идет за мной. Максим закрывает за собой дверь и поворачивает «собачку» к стене, пока я поднимаю отброшенный листок с нотами и в этот раз более бережно несу его в большую комнату и кладу рядом с остальными на рояль. За панорамными окнами позади музыкального инструмента простирался ночной Питер. Наверняка Брайн по счастливой случайности не живет по соседству — в такие лотереи я не выигрываю. Интересно, сколько километров он преодолел прежде, чем вот так перевернуть мою жизнь за один вечер? — Проходи, — приглашаю я, оборачиваясь и жестом предлагая присесть на черный кожаный диван, стоящий неподалеку от рояля. — Скоро приедет пицца. — А ты шаришь, — Макс весело покачал пальцем в воздухе, напоминая мне о своей репутации вечно голодного человека. Мне было до безумия неловко находиться рядом с ним хотя бы потому, что я не знала, как завязать разговор. Слишком много всего нужно было успеть рассказать, пока я не очнулась от этого сна и не поняла, что все, что со мной сейчас происходит — лишь иллюзии комы. Вспоминая моменты из лайфстайл-видео, когда объектив камеры оказывался слишком близко к нему или его лицу, я понимаю, что они и в сравнение не идут с осознанием, что вот он, сидит прямо сейчас перед тобой и осматривает твою квартиру. Спустя пару секунд из коридора слышится спасительная трель дверного звонка. Расплачиваясь за большую Пепперони, я на секунду подумала, что стоит мне вернуться в комнату — и образ Брайна растворится вместе с теплым светом большой люстры, освещающей весь зал. Но нет, как и пару минут назад в лифтовом холле, он все еще здесь. Я поставила пиццу на журнальный столик перед кожаным диваном и направилась на кухню. — Ты ведь знаешь меня, — констатировал факт Макс, пока я доставала колу из холодильника и два больших стакана из подвесного шкафа. Он говорил негромко, но благодаря просторам квартиры и эхо, я прекрасно расслышала его. — Знаю, — кивнула я, возвращаясь в зал и протягивая Тарасенко стаканы и двухлитровую бутылку. — Тогда почему убежала? — блоггер принял из моих рук любимый напиток и, поставив стаканы на журнальный столик, учинил расправу над закупоренной крышкой бутылки. — Там, на Невском. — Тебя и так неадекватные фанатки преследуют, — с грустной иронией напомнила я Максу о недавнем вынужденном переезде, на что он, улыбаясь, кивнул. — И я торопилась… У меня была репетиция. Пока Брайн разливал колу, я занялась пиццей. Найдя ножницы в ящике стола в дальнем углу зала, я перерезала крафтовую веревочку на картонной коробке и, отбросив ее в сторону, откинула крышку в сторону. — Так ты пианистка значит? — спросил парень, вытаскивая кусочек Пепперони и кивая на рояль. — Ну… это скорее хобби, которое неожиданно стало работой, — ответила я, присаживаясь на такое же дизайнерское черное кожаное кресло напротив Макса. Отчего-то вся эта обстановка показалась мне на секунду такой домашней, будто мы старые знакомые, заимевшие традицию кушать пиццу по вечерам каждый четверг. — Как мне это знакомо, — усмехнулся Тарасенко. Есть мне совершенно перехотелось, поэтому я судорожно искала вокруг себя предметы, за которые можно было бы зацепиться взглядом, лишь бы только снова не попасть в плен глубоких карих глаз. Спустя пару минут неловкого молчания с губ Брайна сорвался вопрос, заставивший мое сердце забыть стучать. — Сыграешь мне?
