Демоны Луффи

      — Признайся, мам, моя удача — это ведь твоих рук дело, да? Чем и кому ты заплатила за это? — тихо выдохнул я, сидя у могил сестёр Теват Д Лау и Портгас Д Руж и не обращая внимания на то, как Кара весело гоняла своих белых сородичей вокруг маяка, развлекаясь — а шума от них было немало. — Моё имя, Луффи… Ты ведь не просто так говорила деду и отцу, что оно мне удачу принесёт? — спрашивал я.              Но отвечали мне только ветерок, путавшийся в коротких, свежеобрезанных волосах, и морской прибой, раздражающе лязгавший чем-то металлическим об камни внизу.              А странноватое очень знойное солнце заливало золотистым светом зелёный мыс, маяк, гору за спиной и, конечно, океан перед глазами.              Батерилла…              Я не стремился к этому острову. Даже не думал о нём. Но он стал первой сушей, выступавшей над водой, которую я почувствовал, когда пересёк Калм-Белт.              Случайность? Я в такие случайности не верил.              — Отец ненадолго тебя пережил, мам, — хмыкнул я, снова пребывая в каком-то флегматичном настроении. — И, знаешь, вообще-то это неприятно осознавать, что твои родители пожертвовали ради тебя чуть ли не всем. Это гадкое чувство… — Я замялся, пытаясь передать то, что испытывал, и морщился, потому что и впрямь неприятно было. Не просил ведь. И ничем не мог отплатить. Почти ничем. Разве что… оправдать ожидания. Но это мне тоже не нравилось само по себе, потому что Король Пиратов не должен соответствовать чьим-то ожиданиям. — Ну не долга, но, что всё должно было быть не так — оно не даёт покоя. Да и от твоего сына, тётя Руж, — переключился я, после недолгой паузы, на сестру матери, — одни неприятности.              Зачем я всё это говорил? Почему? Глупо это. И от того паршиво.              Мне плевать было на то, что там, за гранью смерти, и было ли там что-нибудь. Даже не был уверен, что действительно верил в то, что когда-нибудь встречусь со своими мёртвыми. Я хотел этого, да. А может… Может, на самом деле и не хотел. Но, с другой стороны, мне было всё равно. Однако я думал, что совершенно бессмысленно разговаривать с костями и надгробиями тогда, когда с павшими можно было разговаривать из любой точки мира просто потому, что они были живы в нас, в нас, а не в прахе и камнях.              И чего торчал на этом чёртовом мысу — я тоже не понимал.              — Кто ты такой? Чего тебе здесь понадобилось, парень? — требовательно проворчал старикашка за спиной. Он долго шёл, наверное, приметив меня ещё когда я только подходил к острову, а может, в городе, когда я покупал на рынке новую шляпу.              Нужно было что-то от солнца, а старая мугивара была слишком приметлива. Я же… хотел свободно заходить в города так, чтоб, если меня и узнавали, то не сразу, а в идеале — по моей воле. Потому и решил немного сменить образ. Моряки делали это только начиная новую жизнь, но я вроде как её и начал, поэтому обрезал волосы и теперь они, короткие, противно щекотали шею, уши и виски; нашёл в клети какие-то шорты, не закрывавшие даже колен; вместо маек надевал светлые широкие рубашки, которые по размеру подошли бы даже Френки, застёгивая их всего на пару пуговиц, чтоб не слетали от порывов ветра, но прикрывали известные всем из газет татуировки и цацки. Даже вот шляпу приобрёл новую, треугольную — такие, похоже, были модны в Саут-Блю не меньше странных тюрбанов. А ещё солнцезащитные очки на крайний случай заимел под рукой, чтоб прикрывать шрам под глазом, да и сами глаза.              Но не привык ещё к этому всему. Странно себя ощущал — будто был собой, не будучи собой. И всё же сама мысль о том, чтобы быть узнанным только тогда, когда это было нужно, мне нравилась. Да и общение с Королём Пиратов простых людей могло довести до казни, а я этого не хотел. И вообще, ни к чему было знать каждому встречному о том, с кем им посчастливилось или не посчастливилось столкнуться.              Не скрываясь, я скрывался. И мне это чертовски нравилось.              Я усмехнулся.              — Почему в доме при маяке никто не живёт? — спросил я, не оборачиваясь и игнорируя вопросы старика. — За маяком ведь смотрит кто-то, а дом заброшен.              — Какое тебе до этого дело, чужак? — ещё более ворчливо спросил он с нотками удивления, но и подозрений в голосе.              Я пожал плечами.              — Красиво здесь. Солнечно и тихо — лишь море шуршит пеной да ветер свистит меж камней. Хорошее место для жизни. Только могилы вид портят, но, смотрю, и за ними кто-то смотрит.              Старик фыркнул чему-то. И я всё-таки коротко глянул из-под новой шляпы через плечо на него. А он сложил руки на груди и почти требовательно смотрел на меня «острым» взглядом. Седой и морщинистый с носом, похожим на орлиный клюв, и бородой «лопатой» — обычный старик, каких в портах больших городов бывало не по одному десятку.              Но он ждал от меня то ли объяснений, то ли ответов на вопросы. А я молчал. И тогда он то ли от нетерпения, то ли потому что хотел ответить на мой вопрос, раздражённо выдохнул, заговорив первым:              — Да проклятое это место! — воскликнул он, чуть не с досадой. — Ведьмы здесь жили. Их самих давно уж в живых нет — ты у их могил сидишь — а чертовщина творится до сих пор. Не приживается тут никто.              Я невольно вскинул брови, развернувшись к старику полубоком, но не вставая, и с любопытством на него посмотрел.              — Вот как? Ведьмы, значит?!              Старик важно кивнул, опасливо оглянувшись, словно действительно боялся кого-то, после чего покосился на меня.              — Ты бы не торчал возле этих могил без дела, парень. Говорю же, проклято это место.              Я склонил голову к плечу. Странный был старикашка. Хотя, может, наоборот нормальный, но… Он не торопился рассказывать всё, хотя обычно, если на каком-то острове происходило что-то необъяснимое, жители, если не были слишком уж запуганы, только рады были посудачить об этом во всех подробностях, да немало добавляя от себя. И старик явно тоже жаждал поговорить — судя по лицу, на котором то и дело отпечатывались порывы открыть рот. Но он всё равно молчал. И это само по себе было любопытно: то ли он опасался меня, как подозрительного незнакомца, то ли проклятия, а может, он любил рассказывать байки, а жители городка от него отмахивались, не верили и даже крутили у виска и смеялись, потому он и привык сдерживаться?              Однако, как бы то ни было, я хотел узнать о том, почему в доме Руж никто не жил, и о том, кто ухаживал за могилами — а я обнаружил их, даже могилу мамы, именно что ухоженными. Кто-то даже цветы посадил рядом! Разумеется, я не мог не попытаться выяснить, кто и зачем это сделал. Подумывал поспрашивать об этом в городе, но раз уж старик сам пришёл…              Вот только его нужно было как-то разговорить, похоже. А как это сделать? Только выразив скепсис, тем самым подзуживая желание доказывать. Конечно, существовал риск, что старик тогда вообще мне больше ничего не скажет, но что в итоге я терял?! Ничего.              — Не заметил ничего странного, пока торчал здесь, — демонстративно задумчиво протянул я, легкомысленно пожимая плечами.              Старик крякнул недовольное что-то себе под нос и рискнул подойти ближе.              — Говорю же, чертовщина здесь творится! — воскликнул он эмоционально, послушно поддаваясь на провокацию. Я невольно ухмыльнулся: пираты, а точнее невольная власть над ними, многому меня научили. — Такое бывает, что кровь в жилах стынет, — старик явственно передёрнулся, зарываясь пальцами в короткие седые волосы, чтоб почесать макушку. — То ветер вон у той скалы, а может, сама скала воет так, что собаки в городе в углы от ужаса забиваются. Остров солнечный, но на этом мысу редко бывает солнце, как сегодня: постоянно штормит и молнии бьют аккурат туда, где ты расселся, — снова покосился он на меня, перечисляя, будто загибая пальцы. — Причём, видят их все, а следов нет. Ещё полтора года назад могила здесь была только одна — ведьмы, жившей здесь лет двадцать пять назад. А потом из ниоткуда появилась вторая могила, сестры её. А не далее чем полгода назад ещё и ветрина шквалами на мыс накатывать стал. Не иначе, как они, сёстры эти, — старик кивнул на могилы, скрывая дрожь в голосе, — вызывают.              Я мысленно хохотнул, потому что знал объяснения «чертовщине» — твари-то, которыми мама управляла, оставались в подземелье, наверняка иногда приближаясь к выходу, так что ясно, что выл не ветер и не гора. А могилу я вообще лично копал!              Но сообщение о том, что на мысу часто штормило, удивило, ведь я был на нём второй раз и погода стояла настолько солнечная, что, казалось, так тут всегда. А оказалось, что я попадал в «редкие солнечные дни». Почему-то на краю сознания брезжила мысль о том, что это вполне могло быть не случайно: всё же шторм и молния — стихии, которыми обладали Д.              — С чего ты взял, что это могилы сестёр? Имена тут написаны разные, разве что инициал один, — заметил я, чтоб поддержать разговор. Раскрывать местные загадки старику я, конечно, не собирался.              Он помолчал, будто взвешивая все за и против, а потом вдруг, после вздоха, заговорил печальным голосом:              — Знал я их семью. И отца их, и матерей, и их самих, — признался старик, присаживаясь на камень поблизости, но всё ещё на расстоянии и от меня, и от могил. — Папаша их пришлый был, не знаю откуда, но однажды прибыл на остров да так и остался, поселился в этом доме, — мотнул головой он теперь на дом, — обязавшись за маяком приглядывать. Скверный был человек, нелюдимый, жестокий. Но не иначе, как с морским дьяволом договор заключил — везло ему сумасшедше во всём, от азартных игр до нужных знакомств, которые помогали добиться своего. Даже женщины — первые красавицы острова — его были. Говорят здесь, на этом мысу, он каждую из них и укокошил. Даже мать старшей из сестёр — мою племянницу… — судорожно то ли выдохнул, то ли выплюнул старик.              Я мысленно икнул, заподозрив, от кого мне везение досталось — может, ведь, дело было не в неудачливости мамы?              А ещё старик-то оказался родственником! Не Д, поэтому я его не почуял, но… Я знал, что мама была старше Руж, значит, старик говорил именно о моей бабушке.              А он продолжал говорить, словно пытался выговориться, но с ненавистью, которую, видимо, до сих пор питал.              — Чёртов ублюдок! И года не прошло со дня смерти Лии, как он уже женился на Таре! — возмущался дедан, пока я пытался запомнить имена, которых до сих пор не знал. А он уже качал головой: — Бедная девочка! Была так влюблена, что не слушала никого, кто говорил ей, что предыдущую жену её женишок и убил, оставшись с маленькой дочкой на руках. На него ведь даже в дозор доносы писали, чтоб девчонку спасти! Впрочем, — он усмехнулся, — Лау потом, когда подросла, отомстила и за собственную мать, и за мать сестры — та однажды просто исчезла, да только весь город слышал её крик накануне исчезновения. Да и самим сёстрам было за что мстить отцу — они, пока росли, частенько сбегали в город от него. Поколачивать их любил, когда выпивал, вымещая злость за то, что не сыновьями родились — тогда поговаривали, что он наследником обзавестись хотел.              — Неужели эта Лау убила отца? — вскинул брови я, догадываясь.              — Случайно или нет, но столкнула прямо с этого обрыва, — кивнул старик важно, не скрывая того, что был доволен этим фактом.              Я грустно усмехнулся: а маме и впрямь не везло с самого детства.              Но зато становилось ясно, почему они с Руж взяли фамилии матерей.              — Получается, Лау, — я указал на могилку, которую лично копал, — тебе внучатая племянница, которая отомстила за смерть племянницы и другой хорошей женщины. — Я якобы озвучил вывод, но на самом деле снова провоцировал продолжить рассказ. — Но ты и её, и её сестру всё равно ведьмами зовёшь. Почему?              — Они унаследовали странности папаши, — охотно пояснил дедан. — Я думал, пока они маленькими были, что девчонки-то нормальными вырастут. Пока однажды у Руж волосы на голове не загорелись, а пламя не причинило ей вреда, — снова покачал он головой. — Чтоб вызвать огонь ей нужно было только помыслить о нём. В этом пламени далеко-о не один дом сгорел. Не ела она никаких Дьявольских Фруктов! — когда я уже открывал рот, чтоб задать очевидный вопрос, почти прикрикнул старик на меня. — А у Лау, за что она не бралась, всё рушилось, будто в пику удаче отца, она была проклятой неудачницей, просто разговор с которой мог принести беду в дом. Однажды…              Старик рассказывал какие-то эпизоды из прошлого, сухо, почти без подробностей, а я слушал его, низко склонив голову и понимая, что в глазах даже родственника сёстры Теват Д Лау и Портгас Д Руж действительно были ведьмами, проклятыми изгоями родного города, ненавидевшими отца, но вынужденными жить в его доме.              И как же остро я в тот момент ощущал благодарность собственному деду за то, что спас нас, меня и Эйса, от такой же участи. Кто ведь знает, быть может, под напором каких-то обстоятельств, в нас проснулась бы кровь, которая обернулась бы в глазах окружающих людей бо́льшим проклятием, чем было в нашем детстве. А так… мы росли в глуши, там, где не было чужих или эти чужие не задавались лишними вопросами, а у нас почти не было причин, чтоб взаимодействовать с людьми, живущими обычными жизнями.              — Как звали их отца? — спросил я у старика в какой-то момент, останавливая потоки подробностей жизни сестёр, которые мне знать было ни к чему: и так стало ясно, насколько несладко им тут жилось.              Дедан сбился с мысли и какое-то время соображал, о чём именно я спрашивал. Но, недовольно зыркнув на меня за то, что перебил, всё же ответил:              — Монбар Олоне Д Луффи.              Я поперхнулся воздухом, чувствуя, как вылезают из орбит глаза. И даже действительно закашлялся, шумно и с трудом вдыхая в себя воздух.              — Старик, ты что, прикалываешься? — сипло спросил я, поднимая глаза и поворачиваясь к нему полностью, когда более-менее откашлялся, осознавая, что, возможно, мама назвала меня в честь её отца, на полном серьёзе считая, что имя принесёт мне удачу, потому что он, этот Монбар Олоне был удачлив. И… это сработало каким-то образом.              А ведь я задавал маме… То есть её могиле именно этот вопрос до того, как припёрся старик. Что это? Тоже удача? Проклятая удача, которая просто по запросу принесла ко мне человека, ответившего на вопросы?              Дедан снова смерил меня подозрительным взглядом, только на этот раз что-то такое мелькало в выражении его лица… Узнавание? Я подумал, что сейчас вой поднимет на тему Короля Пиратов, но… он вдруг констатировал, неуверенно, будто спрашивая:              — А ты похож на него.              Я едва не брякнул, что все Д похожи друг на друга, но сумел сдержать язык за зубами в последний момент. А как относиться к замечанию старика не знал: дед по матери, судя по всему, был типичным представителем проклятой ветви клана, из-за нрава и поступков членов которой основная ветвь и презирала их. Но…              Во мне текла их кровь. И она не молчала. Она влияла. Я ведь был не типичным представителем основной ветви. Совсем не типичным.              Так мог ли я осуждать предка? Имел ли на это право?              Тем более, я не знал, что происходило с ним: только со слов старикашки, который мог и приврать, и выдумать уже себе собственную правду, скажем, от одиночества, чтоб было на кого перекладывать старые печали, горести, обиды. А кем он был, этот Монбар Олоне Д Луффи? До того, как прибыл на остров и решил здесь остаться? И почему был так удачлив, что это отразилось даже на удачливости его детей и внуков (ведь маме тоже везло, минимум в том, что встретила отца, а Руж повезло с Роджером, ну а мы с Эйсом…)?              Опять вопросы.              — У них, у Лау и Руж, остались здесь родственники или только ты? — всё ещё сипло спросил я, игнорируя подозрения старика. Задал ему последний вопрос, ведь ответы на остальные уже знал — было ясно, что именно новый знакомый за могилами и домом и ухаживал.              Старик, сощурившись, всё ещё недоверчиво глядя на меня, покачал головой в отрицание. Я невольно выдохнул: так было проще, потому что не нужно было маяться, решая, знакомиться или не знакомиться с вновь обретёнными родственничками. А дедан… Зачем ему, и без того испытывавшему неприязнь к Д Луффи, навязывать собственное родство?              — Спасибо, что рассказал мне об этом месте и об этих могилах, старик, — выдохнул я, улыбнувшись. — Люблю такие истории — есть в них что-то… Дух легенды. Только жаль, что закончилась эта легенда печально, — всё же покачал я головой, играя для дедана роль простого любопытного путешественника.              — Ты не сказал, кто ты и что здесь забыл, — настаивал он, игнорируя мои слова, будто чувствуя их лживость или… родную кровь во мне, а может, просто подозревая, что интересовался я не просто так.              И, наверное, мне было его отчасти жаль, этого одинокого, оставившего надежду, ворчливого старика. Поэтому я, хоть и не стал говорить правду, всё же почти признался:              — Я просто путешественник. На остров попал случайно, — ни капли не солгал я. — Но, так уж сложилось, я знаю сына этой женщины, — тут я качнул головой в сторону могилы собственной матери, отмечая как блеснул взгляд собеседника внутренней жаждой: дедан зацепился за мысль о том, что у него, возможно, есть родственник. — Он знает о матери только имя и имя её сестры, поэтому будет рад услышать от меня историю о её детстве, как и о том, что где-то далеко у него есть родственник. Правда, он немного не в ладах с законом, поэтому вряд ли сможет открыто посетить могилу матери. Разве что, притворившись кем-то другим… — почти прямо сообщил ему я.              Старик отчего-то гулко сглотнул.              — Как его имя?.. — осипло, наверное, от эмоций, спросил он. Я надвинул шляпу на глаза, чтоб тень от неё на моём лице стала более глубокой, делая меня неузнаваемым, и, немного поразмыслив, всё же сказал просто:              — Монки Д Луффи.              Старик резко спал с лица, отшатываясь от меня. Его одолевала целая буря чувств, но не ясно было, понял он намёк или нет. Хотя, конечно, сообщение об именитом родственнике явно его впечатлило.              — Я посижу здесь немного вместо него, ладно? — спросил я, больше, чтоб отвлечь. А то мало ли, старик всё же: ему и поплохеть могло от столь необычных новостей. — И никому не причиню вреда, клянусь. Просто исчезну.              Дедан несколько нервно и невменяемо кивнул и вдруг попятился-попятился, достаточно резво, но как-то боком, засеменив по дорожке в сторону маяка.              Догадался?              Мне, в общем-то, было всё равно.              Я снова расселся на лужайке, развернувшись лицом то ли к матери с тёткой, то ли к океану.              Приятный бриз тут же засвистел в ушах, отвлекая от мыслей о превратностях судьбы, которые, так или иначе, привели к моему рождению. И правильно: гораздо интереснее были превратности судьбы, которые зачем-то притащили меня на роковой — для проклятых Д — остров.              Что-то в этом было не так. Что-то, что я не мог уловить из этих интересных «совпадений», за которые цеплялось моё сознание. И я на острове, и мои вопросы и старик, ответивший на них, и совершенно обычный солнечный мыс, на котором в основном бушевали бури, и чёртово чувство, будто всё это не случайно, а для чего-то.              Вот что меня держало здесь, у могил, преклонения которым я не понимал? Я ведь считал это глупым, хотел уйти, но торчал возле них, будто чего-то ждал или что-то должен был сделать!              Это раздражало! Раздражало ужасно, до нервного тика, дёргавшего глаз удивительно синхронно с бряцающим волнами об камень металлом где-то внизу.              Я вроде пытался отвлечься… На тот же ветер, например. И думал-думал-думал-думал, пытаясь найти причину… всего. Но безуспешно. Всё безуспешно.              А волны бряцали металлом…              И я не выдержал. Рыкнул и почти скатился с обрывистого мыса вниз, на узкую полоску каменистого берега, оттуда в два шага достиг источника звука и… Тут же сел на каменюку от изумления, вытянувшего моё лицо и укравшего голос.              Потому что на камнях в воде я увидел скелет человека в сгнившем тряпье, которое удерживал неплохо сохранившийся ремень с металлической пряжкой, которую, волна за волной, и протаскивало сквозь камни с противным звуком. Пряжкой, слишком хорошо знакомой мне.              — А ты что здесь делаешь, отец? — только и мог осипло выдохнуть я, обращаясь к скелету.              Это было невероятно! Если не сказать, невозможно! Но это было. Это был он, чёртов бывший Главнокомандующий Революционной Армии, мой папаша, Монки Д Драгон.              Я узнавал и пряжку, и сам ремень, и изменившую цвет, но всё же знакомую рубашку, да и брюки, когда-то пропитанные кровищей — тоже. Труп был в этих шмотках, когда я лично тащил его к морю…              Но как?              Я отпустил его в Рае Гранд-Лайн, и, чтобы попасть в Саут-Блю, телу нужно было как-то преодолеть зону, в которой не было течений — Калм-Белт, а ещё скалу Рэд-Лайн!              — А погоди… — осёкся я, вдруг начиная понимать: могила матери, скелет отца, штормовой ветер, который, по словам старика, стал задувать менее чем полгода назад… — Так это ты! Ты рвался к маме! — ещё более ошеломлённо воскликнул я.              И ведь действительно, если демоны — были, так или иначе, стихией… То есть разумом стихии и их физическом воплощении в теле, то после смерти тела, что происходило с их разумами?              Мысль мне не нравилась.              Конечно, прежде всего тем, что мне, мягко говоря, не хотелось бы, чтобы вся раса демонов оказалась жива-живёхонька, просто «вернувшись к истокам», то есть снова став стихией.              Однако теоретически это было возможно. Ну, что после смерти тела носителя, разум стихии возвращался в изначальную форму.              Это объясняло чересчур правдоподобного, будто действительно живого, моего предшественника — короля демонов Арва — в моих же снах.              Или дело было не в разуме, а в воле?              Эта мысль мне нравилась больше. По крайней мере, она могла бы пояснить, как тело папы оказалось под мысом, на котором была похоронена мама — он хотел воссоединиться с ней.              Абсолютная Воля?              А ведь и молнии, якобы бившие по мысу — уж не Роджер ли рвался к своей возлюбленной?              На этой мысли мне совсем подурнело. Ну вот буквально стало тошно, потому что всё было одно к одному.              Даже вспомнилось, как однажды в Логтауне, на родине и месте захоронения дядюшки Роджера, в эшафот, на котором казнили его и собирались казнить меня, очень уж удачно, если не сказать, прицельно, стукнула молния, стихией которой по странному «совпадению» дядюшка и обладал.              И как-то вот на ум сам по себе приходил вопрос о том, могли ли они оказаться «живыми», просто став своими стихиями?              Я…              Мне не верилось. Да и что-то внутри подсказывало, что мёртв — значит, мёртв. Даже если речь о Д, пробудившем кровь предков.              Но…              А может, из-за силы Воли Д, после смерти, если их что-то угнетало при жизни, какое-то желание, они не могли упокоиться, а потому и становились частью собственных стихий, чтобы исполнить желаемое?              Вот эта мысль мне нравилась больше всех. Всё же среди людей ходило немало баек про не упокоенные души, а среди моряков — и того больше. И не случайно же эти байки вообще появились? Может, они существовали на самом деле? Ну, хоть бы и в виде некоей Воли — этого самого неисполненного желания, которое не давало обрести покой, но, в зависимости от его силы и силы духа, способного даже влиять физически на окружающее пространство.              — Пап, так ты хочешь, чтоб я тебя с мамой рядом похоронил, или чтобы спустил её тело к тебе? — даже спросил я у костей? У моря? Склоняя голову к плечу и пытаясь хоть как-то понять происходящее, я чувствовал себя невероятно невменяемым.              Но… договорить не успел: сильнейший порыв ветра настиг меня. И, вопреки ожиданиям, не с моря он прилетел, а с суши, по направлению к морю.              И всё стало ясно.              То есть, стало ясно, чего хотел отец, конечно же, а не что за чертовщина творилась на этом по истине, как и сказал дедан, проклятом мысу. Ну и, наверное, теперь было понятно и что притащило меня на остров Батерилла, и почему я не мог оторваться от могил.              Глаз дёрнулся в нервном тике снова.              Но я стоял и тупо смотрел в никуда перед собой, потому что, получалось, что говорил со скелетом собственного отца, а он мне отвечал. И это было не то же самое, что говорить с Бруком! Да, Брук тоже был скелетом, но он ЖИЛ, а не валялся в море, прибитый приливом к скалам.              А тут…              Я даже не знал, как описать собственные чувства, потому что только и мог… Точнее не мог, а пытался осмысливать реальность.              Если, конечно, она была реальностью.              — Ладно… — выдохнул я, снова обращаясь… Сам не знал, к кому, и невольно повторился: — Ладно. Я чувствую себя сумасшедшим как никогда, но ладно.              И решил больше для того, чтоб избавиться от ситуации и больше не думать о том, что вообще вокруг творилось. Это ведь было проще, верно? Заняться делом, вместо того, чтоб бессмысленно искать ответ на вопрос «какого хрена?!» Тем более что и нужно было всего ничего: предать тело мамы морю, раз уж папа так хотел с ней воссоединиться.              Тут, конечно, сразу встал вопрос о том, как это сделать. Но варианта, по сути, было только два: выкопать тело из могилы или обрушить скалу мыса вместе с ней. И, честно говоря, что-то мне как-то не хотелось копать. Могила всё-таки. Не сад какой. От этого просто личные понятия останавливали. А это означало, что нужно было обрушить скалу.              Плёвое дело!              Загвоздка была лишь в том, что сделать это нужно было так, что могилы гарантированно оказались в море. Но, в принципе, и это было несложно — достаточно было свалить скалу сверху, а не, например, подмыть снизу.              Так что я взобрался обратно на мыс к могилкам. И… на мгновение засомневался: мама-то ладно, её телом, наверное, я всё-таки мог распоряжаться, а вот Руж… Но потом подумал, что она, наверняка, тоже хотела бы воссоединиться с Роджером, и вопрос отпал сам собой.              А дальше оставалось дело техники.              Старик говорил, что молнии бьют близ могил? Так она ударила снова. Молния.              Ясным днём из голубого неба она вспорола реальность ослепительной вспышкой света, разорвала треском и грохотом такой силы, что где-то за спиной с горы посыпались камни, вызывая обвалы и камнепады. Электрические разряды проникали в малейшие трещинки породы, расширяя их. И камень раскалывался — мыс ожил, пришёл в движение, сползая прямиком в объятия вспухшего по моей воле океана и скелета отца, самовольно «отчалившего» от берега за несколько мгновений до удара стихии.              — Так ты всё-таки… — раздался поражённый, по-настоящему испуганный старческий голос за спиной, от входа в маяк, возле которого я и стоял, наблюдая за тем, как могилы погружаются в воду.              — Они не были ведьмами, старик. Они просто не были людьми, — грустно заметил я, но тут же холодно усмехнулся: — Домашняя собака тоже может перегрызть глотку человеку, если с ней обращаться как с монстром, однако это не сделает её ни проклятой, ни монстром.              Старик потрясённо молчал, но не из-за моих слов, конечно, а из-за действий. Слова… я думал, что они вряд ли до него дойдут.              Тем более именно в тот момент заскучав, а может, привлечённый устроенным мною шумом, из глубин моря близ острова выполз оставленный мною Сурумэ, нависнув горой над маяком и остатками мыса. Он приблизил ко мне морду — если так можно было выразиться об осьминогах-кракенах-морских королях — с любопытством скашивая глаза на замершего в страхе дедана. То ли меня он боялся, то ли Сурумэ, смотревшегося по-настоящему внушительным и габаритным — моя ладонь на его гигантской мордочке была крохотной песчинкой. Но он ластился к руке и, по сути, был как раз как тот ручной домашний пёс, слишком привыкший к людям, чтоб ждать от них чего-то плохого.              — Это кракен. Я зову его Сурумэ, и он мой друг, — представил я старику своего то ли питомца, то ли закуску — о чём шутил до сих пор. — Он не причинит вреда, если не делать ему больно. Спасибо, что ухаживал за могилами, старик, — сменил тему я, чем, наверное, только сильнее сбил с толку дедана. — Но не волнуйся за них: теперь, в море, и мама, и тётя Руж обретут покой, а мыс снова станет солнечным. И да, не ходите в пещеры под вашими горами, — предупредил я, забираясь на одно из подставленных для меня щупалец.              — У нас нет пещер… — охрипло и как-то машинально произнёс старик, широко раскрывшимися глазами глядя на Сурумэ, удивляя меня тем, что и слышал, что я говорил, и соображал. Да и держался он, кстати, молодцом — сердце у него, конечно, колотилось так, что тело дёргалось в такт (я слышал его учащённый ритм), но помирать от этого он явно не собирался.              — Просто не ходите в пещеры, — повторил я, усмехнувшись. — Тот, кто зайдёт внутрь горы — уже никогда не вернётся.              А больше на острове меня ничего не держало… Нет, конечно, я мог бы зайти в те самые пещеры и поохотиться на безымянных монстров, посмотреть не свалился ли ещё кто в пропасть Края Мира, чтоб свиснуть корабль покойных, пока влажность не слишком сильно повлияла на древесину. Но зачем? Я мог попасть туда в любой момент дня и ночи за считанные мгновения — особенно после освоения удобного и быстрого способа перемещения собственной туши с помощью стихии молнии.              Так что я ещё раз взглянул в волны, в которых исчезли могилы, потом окинул взглядом весь остров и остановился на старике, коротко свистнув, чтобы призвать Кару. Ну а когда она на скорости влетела мне в спину, чтобы стать изображением себя самой на рубашке, попрощался:              — Бывай, старик. Я буду помнить о тебе.              Ну и, не дожидаясь ответа, скомандовал Сурумэ, тоже махнувшего щупальцем дедану на прощание, уносить нас в море. И остров Батерилла быстро скрылся из поля моего зрения, но не из обострившегося восприятия стихий.              А куда?.. Я просто двигался по наитию, туда, куда направляли судьба, море или собственное любопытство. То ли изучал Южный Океан, то ли искал в нём что-то. Не знал сам. Но день проходил за днём, остров за островом — я болтался в океане почти бесцельно.              Саут-Блю… Это был по-настоящему жаркий океан. В его суровых водах царило солнце, но, о, каким же неприветливым оно было! Я думал, что на Гранд-Лайн в летних зонах его лучи были жаркими, но как же я заблуждался! Потому что, стоило мне только отойти от Калм-Белта и мягкого климатом острова Батерилла на расстояние более чем в пять дней пути, как я готов был повернуть, просто чтобы оказаться подальше от этого по-настоящему иссушающего зноя при почти полном штиле. Было душно так, что нехватка воздуха ощущалась физически — первые несколько дней я натурально задыхался, пытаясь привыкнуть. Водянистое небо над головой, казалось, предвещает шторма, бури, хотя бы просто дожди, как в других океанах, но тут оно было лишь пустой надеждой, пустынным миражом.              Пустынным… О да, этот океан был по истине больше пустыней, нежели морем, потому что как и в пустыне ветер тут был редкостью, а о пресной воде все, и птицы, и люди, казалось, только мечтали.              Первые острова, которые я посетил, были чертовски похожими на Арабасту, только ещё суровее: в королевстве моей Виви дожди-то бывали, а отдельные регионы и вовсе зеленели, а тут… Стоило мне только спросить у местных жителей, прятавшихся в тенях, о том, как часто на островах бывают дожди, девочка лет семи или девяти от роду наивно спросила у меня:              — А что такое дождь?              И не нужно было смотреть на перекосившиеся лица взрослых и стариков, чтобы понять: они живут без дождей вовсе многие годы.              Наверное, по этой причине они свои дома вырубали в ущельях скал или строили в вырытых ямах из камня, песка и глины толстые стены с плоскими крышами — так было прохладнее. Воду они чаще всего собирали со стен специальных каменных помещений с особым устройством воздуховодов, который позволял появляться конденсату. Ну или по старинке — роя колодцы, очень-очень глубокие колодцы.              И вот уж где вода была по истине на вес золота! В Саут-Блю тот, кто владел водой — владел всем.              Разумеется, в таких условиях большая часть населения была нищей: ни еды, ни воды, ни работы, на которой можно было хоть что-то заработать на воду или еду. Меня они, человека в простых, но далеко не самых дешёвых тряпках, воспринимали настоящим богачом или даже шахом — так называли правителей в некоторых местных королевствах — и донимали, порой вымаливая подать. А кто-то сразу понимал, что я родом из других океанов, и только за это презирал всеми фибрами души, потому что я не разделял с рождения их бед. И обмануть меня или обокрасть пытался, кажется, каждый, угодливо предлагая услуги или товары, на сотни и тысячи белли дороже, чем они стоили на самом деле.              Честно говоря, мне было тяжело смотреть на всё это. Особенно потому, что я ничем не мог помочь. Что вот изменили бы несколько монет, которые я сам сунул в руку какому-то старику, вонявшему отчаянием? Или дождь, который я устроил для той девочки, которая спросила меня о нём? Да, первый купил лекарств и еды для себя, своей старухи и внука, отчего-то оставшегося на их попечении, а деревня второй запаслась водой, как меня уверили, на несколько лет. Но что это поменяло в их жизнях? Разве что в них возродилась надежда и вера в лучшее. Но долго ли она у них продержится?              Впрочем, это мне, выходцу из Ист-Блю жизнь в Саут-Блю казалась чуть не кошмаром. Местные так не думали. Они привыкли давным-давно, успешно наладив быт и в таких условиях. И в этом быте был собственный шарм, за который его вполне можно было любить!              Я понял его, оказавшись в одном маленьком королевстве, большую площадь пустыни которого занимал… базар.              Вроде бы самый обычный базар: куча лавок, торговцы, покупатели… Но он сразил меня мгновенно, потому что сколько всего в нём было! Звуки, запахи, цвета… Так много разного, всякого, что мне, моряку, к тому времени привыкшему к тишине и одиночеству, едва не поплохело. Но приступ ступора и дурноты быстро уступил место неподдельному детскому восторгу, потому что уж мне-то, повидавшему, конечно, не так уж много в силу возраста, но и немало, хотелось бежать сразу во все стороны, смотреть, слушать, пробовать, покупать. И сдерживал себя я с огромным трудом. Шёл, куда глаза смотрели, и впитывал в себя эту непередаваемую атмосферу южного базара.              А вокруг торговцы азартно ругались с покупателями за лучшую цену. Кто-то играл на барабанах или на каких-то незнакомых музыкальных инструментах, заклиная змей и других опасных существ или задавая ритм танцевавшим артистам, призванным развлекать, а ещё усыплять бдительность покупателей. Лаяли собаки, мурчали или орали коты, рычали дикие звери в клетках и на поводках. Зазывалы медовыми голосами уговаривали зайти в лавочку именно их нанимателя. Остро пахло специями и травами, а ещё дымом десятков тысяч специально подожжённых веществ, дававших столько разных запахов и ароматов, смешивавшихся в общий сладковато-пряный на грани мускусного, что я думал, что напрочь отбил ими себе даже мой демонический нюх на ближайшие несколько недель. А ведь пахло не только ими, но и едой — всевозможными блинчиками, пирожками, супами, какими-то мясными блюдами, от запаха которых я и вовсе млел.              А цвета! Перед глазами рябило от пестроты камзолов, кафтанов, платьев, платков, рубашек, брюк, даже шуб — и это в самом жарком океане! А ведь и проулки между лавками завешивались, словно крышами, платками, видимо, от солнца, и, может быть, от пыли. И они все светились, окрашивая в собственные цвета дорожки, лавки, вещи, людей…              Это не говоря о том, что и сами люди были цветными — большинство жителей пустынных островов обладали смуглой, а то и вовсе чёрной кожей, будто были хронически загорелыми, а то и вовсе подгорелыми на здешнем палящем солнце. Я знал об этом — на Гранд-Лайн смуглые не были редкостью, да и совсем чёрные попадались, но всё равно их было меньшинство. Поэтому Саут-Блю, в котором меньше всего было светлокожих, с непривычки удивлял, как удивляла раса рыболюдей или людей с двумя локтевыми или коленными суставами. Да! Только, кажется, в Саут-Блю на это если кто и обращал внимание, то только пришлые, в основном белые люди.              Я, например, даже с любопытством порасспрашивал нескольких чернокожих мужчин и женщин о том, как, например, они ощущали лучи солнца. В чёрном же под его лучами было жарко! Но, как выяснилось, в отличие от белых людей, они обжигающую силу светила ощущали на себе не хуже и не лучше, чем белые.              Хотя я и сам не был совсем уж белокожим — в Гоа меня даже смуглым считали, но, несмотря на хорошую привычку к открытому солнцу, сгореть под его лучами мог и я.              Но мои бледные Санджи, Виви и Моне страдали больше. Значит, цвет кожи всё-таки влиял на устойчивость к солнцу. А значит, у темнокожих перед остальными было преимущество всё-таки.              В общем, в Саут-Блю было много непривычного, от чего кружилась голова. Особенно остро — при массовом скоплении людей, культур, вещей… То есть как раз на базаре, где это становилось настоящим ударом пестротой кажущегося хаоса по восприятию.              Но ведь во всём этом был свой порядок! Потому что лавочки располагались в какой-то своей чёткой последовательности, у владельцев которых была чёткая иерархия; потому что между ними кроме покупателей и гостей сновали и шпионы, и мошенники, и мелкие воришки-карманники, и просто гонцы, а ещё — охрана и смотрящие; потому что, помимо основного товара, многие торгаши продавали и явно что-то запрещённое то ли в королевстве, то ли в Саут-Блю, то ли в Мире, подвластном Мировому Правительству, предлагая это особым образом лишь тем, кто знал, что искал. И влезать в это во всё было явно гиблым делом — по крайней мере, обычному гостю королевства и потенциальному покупателю, но и Королю Пиратов, наверняка, слишком легко было опростоволоситься в попытке вмешаться.              Я в какой-то момент осознал себя в центре базара и понял: он и есть олицетворение культуры и жизни южан — в этой пестроте, яркости и многообразии… всё тех же культур и жизни, которые были лишь ширмой чему-то таинственному и безжалостному.              Понял и тут же отдался в его пучины, чтобы по-настоящему насладиться этим южным шармом, который для себя открыл. Я пробыл там несколько дней — на самом деле даже не считал, сколько именно — пробуя, наверное, сотни блюд, десертов и пряностей, и, конечно, алкогольных напитков; азартно торгуясь с явно уважавшими это лавочниками; покупая всё, что просто нравилось, будь то женское платье, которое прекрасно смотрелось бы на Моне, или музыкальный инструмент, звучанием напоминавшим пение ветра в волне; поддаваясь карманным-воришкам, чтоб поймать их самих и с их помощью обокрасть какого-нибудь вельможу, вспомнив старые навыки; играя в азартные игры с мошенниками и выигрывая не всегда; отдаваясь ритму танца с очаровательной красоткой, которая, конечно же, тоже хотела обворожить и обмануть.              В общем, я развлекался, как только мог, со всей страстью, на которую только был способен, балансируя на грани удовольствия и беспечности, а также авантюризма и опасности.              И с трудом заставил себя покинуть столь интересное место, потому что едва ли изучил хотя бы четверть всего, что было в этом чёртовом базаре.              Но я понимал, что времени у меня было не так много, а потому занимать его одним лишь базаром не стоило. И, с сожалением, одним томным и душным вечером в розовых лучах закатного солнца я вышел за границу торговых площадей, чтобы лишь совсем едва уловимо почуять запах зовущего в путь океана.              — Понравилось у нас, Король Пиратов, ваше величество? — с усмешкой спросил меня из-за спины местный смотрящий, который, привалившись в тени к стене крайней лавки, отчего-то закрытой, курил трубку, сверкая в мою сторону взглядом из-под объёмной чалмы — головного убора, который очень любили торгаши и знатные люди, как я понял.              Конечно, слежку я не мог не заметить, догадываясь, что меня узнали, потому просто улыбнулся и честно ответил:              — Да, очень. — А я ещё поблагодарил: — Спасибо, что не мешали.              — Вас пытались отравить трижды и убить другими способами не меньше десяти раз… — с иронией, но и лёгким удивлением или даже растерянностью заметил смотрящий.              — Удивлён, что я не разнёс здесь всё? — обернувшись к нему, проницательно уточнил я. Он коротко кивнул. Я пожал плечами, снова улыбнувшись: — Я развлекался, но прекрасно видел, что здесь царят собственные жестокие и беспощадные законы, где выживает не каждый. Но я бы не стал Королём Пиратов, если бы меня так просто было убить и… если бы не понимал, что даже мне не стоит поднимать шум в таком месте. Я ведь здесь только гость на чужой территории, — усмехнулся я.              Смотрящий хмыкнул согласно, но вдруг поклонился с неподдельным почтением.              — Башка просил передать, что будет горд принять ваше величество в любое время дня и ночи. Он полагает, нам есть, что предложить друг другу, — тут же пояснил он свой жест.              Я невольно вскинул брови:              — Проверял меня?..              Смотрящий ухмыльнулся задорно, затянувшись из трубки дымом.              — Вы ведь тоже готовы уважать не каждого титулованного встречного, — лукаво заметил он, выпуская дым носом. Я рассмеялся тихо.              И, конечно же, «Башку» посетил, до сытой икоты наевшись у него на пиру, устроенном в мою честь, но и продуктивно, а ещё очень даже душевно пообщавшись. Даже договорились почти на союзнических условиях — правитель не государства, но базара, был интересным, достаточно честным (если добиться его уважения) полноватым торгашом, по своим причинам заинтересованным в уничтожении Мирового Правительства, и нам действительно было что предложить друг другу, ведь базар его был главным во всём Саут-Блю, от чего и он сам имел влияние не многим меньшее, чем у короля торговли Морна. Я не стал глупить и отказываться от… в какой-то мере, можно сказать, дружбы с таким человеком.              Он же, кстати, мне немного конкретнее рассказал о нравах жителей Саут-Блю — что-то не очень важное, вроде того, что жили общинами, а потому и мыслили также, и все пришлые были для них чужаками, которых к себе не подпустят.              А ещё Башка удивил тем, что далеко не все острова в этом океане были пустынны, как я уже было начал думать. Да и солнце палило не везде — были королевства, которые наоборот заливало дождями, от того они были болотистыми, но очень зелёными из-за часто непроходимых джунглей. И, конечно, были и нормальные летние острова с нормальными осадками и просто очень тёплым климатом, который местные называли райским.              Мне было дано несколько карт островов, которые, по мнению Башки, стоило посетить.              Сведениями о раскладе сил в южном океане он со мной тоже поделился, с гордостью похваставшись собственной, не последней, ролью в нём — не по тому, что ему было выгодно подать себя в лучшем свете передо мной, а потому что действительно гордился своими достижениями.              Мне он понравился. Даже больше Морна. Хотя они оба мыслили как торгаши, но были отличными правителями в своих сферах влияния. Только Башка был проще, приземлённее — не гнушался показывать себя и свои настоящие эмоции.              Провожал он меня лично, хотя и с охраной — не от меня охраняли, разумеется. Ещё, смешной такой, удивился, когда я вышел к морю далеко от пристаней и кораблей. И совсем ошалел, когда, вместо судна, за мной по зову явился кракен, здорово перепугавший в предутренней тьме сопровождение. Но, глядя на то, как бережно Сурумэ держал меня, Башка рассмеялся, заметив, что такой транспорт для короля пиратов, которого и дьяволом уже называют, годился больше любого корабля.              Мы с моей закуской, конечно, оскорбились из-за того, что его назвали транспортом, но мстить благодушно не стали, только пообещали, что, если Башка назовёт кракена транспортом ещё раз, то в гости на его базар мы придём вместе.              Так и расстались навеселе: оба ведь шутили.              А путешествовал я в основном на Сурумэ. Мы просто оба решили — то есть решил, конечно же, я, а закуска был только рад — что в Саут-Блю слишком жарко торчать на поверхности океана, зато под водой — самое то. Водичка тёпленькая, солнышко ласковое, не обжигает, охотиться на крупную рыбу и мелких морских королей так, да ещё и вдвоём, было удобнее. И, конечно, оставаться не узнанными и не признанными — хотя не сомневался, что информация о том, что я гуляю по южному океану, дошла до всех моих врагов.              Кроме того, так было мне проще и тренироваться, минимум по той причине, что не нужно было каждый раз убирать мою лодочку в клеть или доставать из неё. Но, вообще-то, ещё и большим единением со стихиями…              Почему-то на лодке я чувствовал себе кем-то вроде человека, и это ограничивало даже образ мысли.              А на кракене да под водой…              Весь океан был моим. МОИМ!              Огромная игровая площадка для Демона Шторма, в которой я учился создавать и водно-воздушные миражи, и воздушные пространства, и гигантские водовороты. Использовал и лёд, и молнии — а молния в воде мало того, что смотрелась великолепно, искрясь в каждом блике, так ещё и воздействовала на живые организмы, например, парализуя… Но и убивая, если было таковым моё желание.              Однако всё это было не так уж просто, особенно, в плане контроля. Стихии ведь были такими, своенравными, а потому стоило лишь немного переборщить в воздействии на них, как они едва не убивали всё живое в округе.              Я, собственно, как-то чуть не зажарил Сурумэ в сурумэ, как раз экспериментируя молниями в воде. Но, к счастью, сам испугался того, что натворил, потому кракен всего полдня дулся на меня за онемение щупалец, поедая, вместе со мной, случайно зажаренную мною же рыбу… целые косяки рыбы!              Но зато в тот раз я выяснил, что, хотя вода проводила электричество, она же его и рассеивала, причём очень неохотно пропуская разряды в свои глубины. То есть мало было просто ударить молнией по площади, и, чтобы все разряды не стремились к поверхности и не исчезали всего через доли секунд, нужно было бить электричеством непрерывно. А это требовало прорвы сил, которые уменьшались очень быстро.              Впрочем, и в этом я заметил за собой закономерность: мои силы таяли с той же скоростью, с которой я терял интерес к чему-либо. И касалось это не только стихий, но и жизни в теле хоть человека, хоть демона. В тот же штиль я становился никакущим, прямо как дохлая рыба, просто потому, что вокруг не происходило ничегошеньки интересного. Причём не только на вербальном уровне — ни кораблей, ни островов чаще всего — но и на невербальном, потому что ни ветра, ни течений, а чаще всего и рыбы. Ну, разве что только у самого дна на краю восприятия шевелилось что-то живое.              В этом была своя логика. Логика стихии: если уж разум стихий действительно зародился в их нравах, то есть, так или иначе, в эмоциях, то и вся сила была в них, без которых та же вода являлась всего лишь водой и просто была.              Это, кстати, объясняло, почему иногда штиль делал меня невменяемо вялым, а иногда даже в Калм-Белте я мог сутками и неделями бегать и прыгать, не чувствуя вялости, как было на Амазон Лили и в путешествии на совет Королей Мирового Правительства — всё зависело от того, скучно мне было или нет.              И тут я пришёл к неутешительным, а может, наоборот к утешающим выводам. Во-первых, интерес к происходящему вокруг, какие-то эмоции, мне были необходимы даже просто для жизни, не говоря уже о какой-то борьбе. Во-вторых, не так уж бессмертен я был, как можно было бы подумать, с той лишь поправкой, что мой конец зависел только от меня. И, быть может, даже если мне отрубят голову, я продолжу жить в виде стихии или даже смогу создать себе новое тело так, как его когда-то стихии и создали. А вот если я потеряю интерес к миру, если он и всё в нём станет мне безразличным — тут-то жизнь моя и кончится. Во всех смыслах — исчезну, будто меня и не было. Стану просто водой или воздухом.              Но я всё ещё не хотел думать о том, как скелет моего дражайшего папаши оказался аккурат под могилой матери, хотя безусловно связывал свои выводы с этим.              А ещё в какой-то момент задумался о том, что Олл-Блю, о котором так страстно мечтал Санджи, всё-таки не могло не существовать. Иными способами было просто не объяснить того, как скелет преодолел Ред-Лайн, две зоны Калм Белта, Рай и Новый Мир Гранд-Лайн, чтобы попасть в Саут-Блю.              Кроме того, я предполагал, в качестве одной из многочисленных версий, почему вымершая раса демонов, не стала стихиями — может, и стала, просто это было так давно, что существование в форме воды или огня наскучило до полного безразличия, и они вернулись к истокам, исчезнув в них.              Эта теория стала ещё одной причиной, по которой я боялся «растворять разум» в океане, становясь им полностью — а что, если и мне наскучит?              Но способность охватывать разумом, мироощущением — не знал чем на самом деле — всё же не только использовал, но и активно развивал. Уходил всё дальше от собственной тушки, НО не теряя связь с ней.              Это помогало. Следить за передвижениями людей, особенно, дозорных, находить острова…              Однако эта способность как-то воздействовала на меня. Я не понимал, как, но чувствовал: меняюсь. То ли тем самым самоощущением, то ли отношением… к миру, к жизни, ко всему. А может, то было всего лишь чувство, вызванное какими-то новыми опасениями? В этом только предстояло разобраться.              А жизнь не стояла на месте не только в моём развитии, но и в шутках судьбы, которые она мне так любила подкидывать с самого детства.              Так, пробираясь потихоньку к болотистым островам, на которые указывал Башка, в какой-то момент я снова услышал зов, как тогда, с Вудсом. Только на этот раз он исходил не с корабля, а с острова.              Я в тот момент, заложив руки за голову, валялся на голове кракена в воздушном пузыре и лениво шарился по окрестностям (а теперь я так называл акваторию в пределах десяти дней пути на судне, обладавшим средней скоростью Санни), пока Сурумэ тащил нас куда надо. И тут этот зов, как крик или скорее рёв отчаяния: было впечатление, что слышал его физически, но уверенность в том, что это был звук или ощущение такие, чтоб я их как-то почувствовал телом, отсутствовала.              Колебался я недолго, буквально мгновение размышляя, надо ли оно мне. Но быстро решил, что надо, и даже не ради любопытства, а чтобы понять, как это вообще работало, и нельзя ли было это приспособить для нужд моих людей.              Так что Сурумэ я остановил, указав ему новое направление. Но сам на зов не спешил: решил сначала разведать. Только ничего необычного не заметил ни стихией воздуха, ни Волей Наблюдения — ею, как выяснилось, я вполне мог пользоваться там, где было сосредоточено моё сознание.              Это был обычный летний остров, не пустыня, не джунгли, но с поросшей тропическими растениями возвышенностью, которую назвать горой язык не поворачивался. Со склона к берегу был отстроен небольшой городок, скорее всего, рыбацкий. Из необычного — суета людей, напоминавшая борьбу. Чем занимались они я точно не мог знать, используя лишь воздух и Волю — мог быть и праздник какой. Но кое-что, по мимо суеты, меня насторожило: у берега не было ни кораблей, ни лодок — все были причалены или затащены на песок — но у самой кромки прибоя по колено в воде кто-то стоял, и к этому человеку от городка быстро двигалось ещё человек пять.              Почему насторожило? Потому что выглядело это так, будто тот, кто стоял в воде, сбежал, и за ним гнались. Тем более что, похоже, именно от человека на берегу исходил «зов». И вот мог ли он просто проклинать меня или мною, как это в сердцах делал Вудс? Или он звал на помощь?              Я вздохнул: незачем было задаваться такими вопросами, когда ответ на них можно было просто выяснить.              И, разумеется, перенёсся на пляж я чертовски вовремя — ровно в тот момент, когда занесённый каким-то неухоженным мужиком клинок опускался на голову присевшего в попытке уйти от атаки мальчишки. Стоило ли говорить, что обалдели оба, когда между ними не только возник я, но и остановил движение меча, зажав его между пальцами?              — Это ты меня звал? — прищурившись, спросил я мальчишку за своей спиной, не оборачиваясь. Но ответа, в общем-то, не ждал: беглый осмотр окружающего пространства показал банду то ли «пиратов», то ли бандитов, бежавших на помощь к своему, поспевшему к пареньку раньше всех, товарищу, оружие которого я и остановил — типичные жертва и охотники.              Пацан икнул и тут же сел задницей в море, то ли от удивления, то ли от страха — на меня он смотрел большими круглыми глазами, судя по запаху, вполне себе узнавая, в отличие от мужиков.              — К-кто ты такой и откуда тут взялся? — тоже икнув, но пытаясь взять эмоции под контроль, а ещё — вырвать у меня из пальцев свою железку, спросил нападавший мужик. Он, видимо, хотел выглядеть борзым, но то, что не мог и сдвинуть свой меч, и даже мою руку, его напрягало, смущая в своём самоощущении крутого парня.              — Это ты мне скажи, что заставило тебя, взрослого мужика, напасть на пацана, который явно не способен защититься? — легко вырывая меч из чужих рук, ткнул я пальцем нападавшего в грудь. — Не слишком честный и достойный мужчины поступок.              Но он молчал, продолжая пучить глаза на меня, но и украдкой переглядываясь со своими подельниками.              Я снова вздохнул, понимая, что так ответов не добьюсь.              — Парень, что происходит? — снова спросил я, без особой надежды на краткий экскурс в ситуацию. Но ведь дети быстрее приспосабливались к стремительно меняющимся событиям, верно?              — Они напали на мой город! — истерично выкрикнул пацан, наконец-то, давая мне хоть какую-то информацию — хотя, больше подтверждая мои же выводы. — Грязные пираты! — в сердцах воскликнул он. — Пришли пограбить. И… — тут мальчишка запнулся и разом осип голосом, скорее прошептав или даже выдохнув с искренним страхом: — Мама…              И я, чувствуя его эмоции, проглотил вопросы и не стал тянуть резину, высвобождая Королевскую Волю, чтобы вырубить бандитов. А когда убедился, что в ближайшие часы они не очнутся, повернулся к парню и потребовал:              — Веди, раз уж призвал меня.              Пацан, кажется, не до конца осознавая происходящее, тут же на всех скоростях помчался к городу, причём, то ли позабыв про меня от страха за мать, то ли намеренно игнорируя, просто потому, что не знал, что делать со мной.              Хотя, я ведь не знал, звал он меня или проклинал — слов «зова» не слышал, только понимал, что звали меня.              И, в общем, не так торопясь, чтобы бежать, я просто споро широко шагал вслед за мальчишкой, с любопытством осматриваясь.              А городок, действительно рыбацкий — судя по всюду валявшимся или висевшим корабельным канатам и рыболовным сетям — и правда активно грабила шайка… бандитов. Несколько домов было разрушено, судя по всему, пушечными залпами. Но окна разбиты и двери, нередко висевшие на одной петле, взломаны вручную. Повсюду дым, огонь и носившиеся люди: кто-то с воплями ужаса и плачем, кто-то с рыком, а кто-то с азартом. И нападавшие тащили мирных жителей, кажется, в центр городка, на главную площадь, где уже ощущалась толпа — заложники или жертвы. Но кровью, на удивление, почти не пахло… Хотя, конечно, это не означало, что её совсем не было.              Я вздохнул, глядя на этот беспредел: типичное нападение возомнивших себя силой ублюдков — не важно, кем они были, грабителями, бандитами или называли себя пиратами. Подобное я видел уже однажды (удивительно, что всего однажды) — когда-то давным-давно ещё в Ист-Блю Багги занимался таким же грабежом. Да и то, у Клоуна было всё совсем не так.              С чего я взял, что нападение было типичным? Наверное, из-за газет, частенько рассказывавших о чём-то подобном. А мне самому везло. И хотя я повидал немало разных мирных жителей, так или иначе угнетаемых ублюдками, при мне с командой, с нашей помощью, они поднимали восстания и побеждали. Всегда.              А теперь… Мог ли я игнорировать то, что видел? Мог ли, глядя на пылающие бедняцкие домики и вспоминая пожар в Сером Терминале, пройти мимо? Не мог. Просто не мог.              Да, во мне немало изменилось. По-настоящему изменилось. И пересмотрел я взгляды на многие из своих убеждений. Да и на жителей городка мне, в общем-то, было плевать. Только кем бы я стал в собственных глазах, если бы прошёл мимо?              Меня не замечали — я этого не хотел — поэтому главной, центральной площади городка я достиг быстро. Вымощенная булыжником с обшарпанным, засранным птицами памятником какому-то мужику по центру, вокруг которого была разбита крохотная ухоженная цветочная клумба… Площадь тоже была совершенно обычной.              Да, обычной, если бы не согнанные в плотный круг жители, над которыми нависали вооружённые ублюдки, насмехаясь, запугивая, улюлюкая и похабно присматриваясь к молодым девушкам. Учитывая, что веселье началось не так давно — участь их была бы горька и печальна. Да и не только их — я почему-то думал, что такого рода бандиты приторговывали людьми, а это означало, что какие-то девки оценивались для себя, а какие-то для продажи, так же как и крепкие мальчики и мужчины.              В Саут-Блю вообще работорговля была развита, как нигде больше. Я удивлялся, что за дни, проведённые в этом океане, не встретил её нигде, кроме базара моего нового приятеля Башки — и, к слову, у него самого я тоже не заметил рабов, хотя вот уж где увидеть их ожидал. Однако это просто мне, как всегда, везло. Статистика говорила о том, что именно в южном океане рабство было почти нормальным явлением — большинство бывших рабов, которые мне или попадались, или которых я сам освободил, были именно из Саут-Блю, да и в газетах не было ни одного выпуска, в котором не упоминались бы новые ужасы о полулегальных рабских рынках. Но, главное, об этом прямо говорили разведданные моих революционеров.              В общем, жители, конечно, ещё не поняли, но пацан, призвавший меня, скорее всего, спас им жизни — а он, кстати, выскочил откуда-то из-за домов и, в отличие от бандитов, увидев меня, тут же юркнул мне за спину. И пару мгновений спустя заорал в голосину, разглядев мать, которую за волосы держал один из ублюдков.              Крик, конечно, услышали и обернулись на него.              — О, мальчишка! — даже удивился один из нападавших — высокий, мощный, но сутулый бандит, единственный, на чьи плечи был накинут китель с золотыми пуговицами и бляшками, видимо, для солидности. — Не думал, что сможешь убежать от Кэрона, да ещё и вернёшься сам. — Пацан отчётливо скрипнул зубами, сжав кулаки и шагнув из-за моей спины, видимо, собираясь кинуться на обидчика. Но я придержал его за плечо.              — Ты — лидер этой своры мусора? — уточнил я, просто чтобы привлечь внимание к себе — в ответе уже не сомневался.              — А ты кто такой? — будто только что меня заметив, отчего на его лице проступило выражение изумления. Я закатил глаза, скидывая шляпу за спину, чем давая возможность рассмотреть довольно-таки известную мордаху.              — Действительно, кто? — иронично хмыкнул я, складывая руки на груди. И… всё-таки на этот раз был узнан: главарь бандитов резко побледнел и отшатнулся.              — Не может быть… — растерянно выдохнул он. — Ты же на Гранд-Лайн…              Я фыркнул и больше времени тянуть не стал:              — Значит, так. Сейчас ты велишь своим людям освободить всех мирных жителей, — скомандовал я, сурово сдвинув брови и добавив угрозы в голос. — Потом вы возвращаете им всё то, что награбили. А потом вы восстанавливаете ручками всё то, что здесь наворотили. Ремонтируете дома, восстанавливаете улицы — в общем, возмещаете жителям весь ущерб, который нанесли. Где вы возьмёте строительные материалы для этого — мне плевать. Можешь, свой корабль ободрать, например, — холодно усмехнулся я.              Бандиты сначала опешили, а потом, осознав, что я сказал, предсказуемо дружно заржали — почему-то люди, живущие вдали от Гран-Лайн, хронически недооценивали противников и переоценивали себя. Видимо, именно в Новый Мир стекались все по-настоящему значимые силы мира, отчего периферия десятилетиями не знала, что означает эта самая СИЛА, ну и считали сильными себя, чувствуя вседозволенность.              Я думал, так было только в слабейшем из морей, родном Ист-Блю, но, похоже, восточный океан был неким подобием тихой гавани, где только совсем уж мелкая шушера и развлекалась. В других морях были рыбки покрупнее, их было больше, они умели кусаться, но с настоящими хищниками и они не шли ни в какое сравнение, не подозревая об этом.              Король Пиратов? Какой ещё Король Пиратов?              Главарь бандитов, конечно, хохотал громче всех.              — Отличная шутка, парень. Насмешил, — давил из себя он, в перерывах между приступами смеха.              — Ты не понял, — усмехнулся я, ласково улыбаясь. — Это была не шутка, это — условия вашего выживания.              Бандиты переглянулись и снова захихикали.              — Капитан, давай я убью его по-быстрому, чтоб не мучался — в благодарность за то, что повеселил? — предложил нахального вида достаточно молодой — едва ли многим старше меня — парень. И капитан, всё ещё хихикая, кивнул то ли действительно слишком много о себе мнивший, то ли не поверивший в то, что я — тот, на рожу с листовки которого был похож, то ли не воспринявший меня всерьёз хоть из-за молодости, хоть из-за внешнего вида.              Я посмотрел на ухмылку ровесника и прикинул: хотелось ли мне поиграться или лень напала? Но, глянув на мирных жителей, которые не понимали, что происходит, но были испуганы, потому что с одной стороны услышали от меня обнадёживающие слова о свободе, а с другой — их произнёс неизвестный им сумасшедший, чересчур сильно похожий на Короля Пиратов. И что-то как-то я решил, что их мучить не хотел совершенно. Поэтому длинно выдохнул, и… от моего благодушия не осталось и следа.              Вокруг похолодало резко, сильно и так неожиданно, что люди мгновенно поёжились. В щелях меж домов задули ветра. В чисто-голубом небе из ниоткуда стали быстро образовываться низкие тёмные тучи, из-за которых над городком стремительно потемнело.              Природа реагировала на моё настроение.              Я сжал кулак, чувствуя, как за спиной почти до земли отрастает грива моих волос, а по коже растекается-растрескивается хорошо знакомый рисунок.              И мне уже не нужно было раскрывать крылья, чтоб на меня смотрели с ужасом куда более глубинным, нежели тот, который испытывали к бандитам.              Я глядел на них, на каждого в отдельности и на всех вместе, скривился в омерзении и не сказал, не приказал, прогремел:              — На колени!              Зазвенели стёкла, эхо отозвалось в невысокой, но каменистой возвышенности острова, но ошеломлённые, потрясённые, однако не понимающие, что надо бежать, ублюдки не шелохнулись.              И тогда я оскалился, выпрямляясь и гордо или даже высокомерно вскидывая подбородок, чтоб ударить по каждому из них смесью Королевской Воли и ауры демона.              — Я сказал, на колени!              И они рухнули мешками с песком, невольными куклами, не способными сопротивляться Воле того, кого приняли, скорее всего, за мальчишку.              Я неторопливо и даже лениво подошёл к их главарю, острыми когтями подцепляя его подбородок, чтобы поднять лицо и заставить взглянуть расширенными от ужаса зрачками на себя.              — То, что ты сейчас ощущаешь, это даже не сила, а всего лишь малая часть моей Воли. Королевской Воли, — уточнил я вкрадчиво, точно зная, что меня слышат и понимают — сознания я не лишал, да и давил не столь сильно, чтоб ублюдок не терял разум. А я только объяснял разницу: — Чтобы убить тебя и твоих людей мне не нужно ни оружие, ни физическая или Дьявольских Фруктов сила. Мне достаточно захотеть, надавить чуть сильнее… — протянул я, действительно надавливая сильнее на него, а ещё на того молодого бандита, что предлагал мне лёгкую смерть. И, схватив горло главаря уже пальцами, я резко повернул его лицо в сторону подчинённого, воздействуя на него Волей всё сильнее и сильнее, чтоб он рухнул на землю, задёргавшись, корчась от этого давления, но не в силах даже схватиться за голову. Из ушей, носа, рта его почти хлынула кровь, но я не стал доводить до конца, позволив ему просто потерять сознание. — …И вы умрёте. — Главарь гулко сглотнул, и я снова повернул его лицо к себе. — Он жив, как и ты. Но лишь пока я позволяю вам дышать. — Взгляд ублюдка не был глупым и там, в его глубине, уже рождалось осознание. Мне этого было достаточно. Так что я выпустил его, ослабив давление Воли и ауры, а затем и вовсе убрав их. И отступил на несколько шагов. — Если хочешь жить — вы выполните мои требования. А я останусь здесь до тех пор, пока последний гвоздь не будет вбит. И лично посмотрю с берега на то, как потом вы будете улепётывать. Ты меня понял?              Он упёрся руками в землю, пару раз кашлянул и, не поднимая ко мне лица, осипло с невыразимыми досадой и ненавистью в голосе спросил:              — Ты ведь Король Пиратов! Какого чёрта ты защищаешь этих отбросов?              — Отброс здесь только ты, — фыркнул я, прищурившись, с улыбкой наблюдая за пацаном, призвавшим меня, который, перепрыгивая тела горожан, торопился к матери. — А я — Король Пиратов. Пиратов, — тут я снова с презрением глянул себе под ноги — на поднявшего глаза главаря, — которым ты не являешься, потому что нарушаешь главные законы Кодекса Пиратов.              Увидев непонимание на лице, я даже процитировал кодекс и старый, и новый дополненный. Но, разумеется, он не впечатлил бандита: тот не понимал, зачем себя ограничивать, и, наверное, презирал по-своему меня за это.              Только поделать со мной он ничего не мог — действительно не был глупым и разницу понял, а испытанный ужас пробудил в нём инстинкт самосохранения. Поэтому, когда один из его подчинённых простонал поблизости что-то вопросительное, он со всё той же досадой принялся раздавать указания, мол, осмотреть здания, посчитать сколько и чего нужно для ремонта, организовать ремонтные бригады. И да, вернуть награбленное он тоже приказал. О-о-очень неохотно, но приказал.              — Мудрое решение, — прокомментировал я, хмыкнув.              Главарь скривился и сплюнул мне под ноги.              Его люди роптали, ворчали, кто-то призывал убить меня подло, кто-то — просто сделать ноги, как только я отвернусь, но тут и капитан урезонивал, и парочка моих шоковых терапий лёгкими ударами молний проблему решила. И работа с их стороны закипела достаточно быстро — как только очухались, так и забегали снова, только уже не круша всё на своём пути.              Запуганных жителей они просто бросили.              Я вздохнул, наклоняясь и подхватывая под локоток дрожавшего сухонького старичка, чтобы помочь ему подняться на ноги, а потом и дойти до ближайшей скамейки возле какого-то магазинчика — у него так частил пульс, что мог и сердечный приступ схватить. Ну а потом я обвёл взглядом и остальных жителей, так и застывших, напуганных, не знавших чего ждать уже от меня.              — Да, я Монки Д Луффи, Король Пиратов собственной ужасной персоной, — снова закатил глаза я. — Чего замерли? Эти, — я мотнул головой в сторону бандитов, — вас больше не тронут, а ваши дома восстановят. А мне вы тем более не нужны.              — Что ты здесь делаешь, Король Пиратов? — тоже сипло, удивительно низким голосом, спросила какая-то старуха, в отличие от большинства, отчего-то не испуганная.              Я пожал плечами.              — В Саут-Блю просто путешествую, а на вашем острове оказался, потому что услышал зов, — я пошарил взглядом по площади, но мальчишку, обнимавшего мать, нашёл быстро, чтобы ткнуть в него пальцем, — вот его. Мне просто стало любопытно кто и зачем меня позвал.              — И решил защитить нас… — то ли недоверчиво, то ли кивая собственным мыслям, закончила старуха.              — Хочешь верь, хочешь не верь, а настоящие пираты мирных жителей не грабят. Это, — я снова мотнул головой в сторону главаря нападавших ублюдков, краем уха слушавшего нас, — просто морские бандиты. И их, к сожалению, в отличие от пиратов, действительно много. Но я советую вам не торчать здесь, а бежать проверять, что успели украсть эти идиоты, — не стал заострять я внимание на пиратах, наверное, потому что не хотел спорить или что-то доказывать. А ещё, потому что мелькнула мысль о том, что люди менялись, и если Багги и Кид больше не опускались до нанесения вреда мирным, то мог и этот неглупый капитан стать лучше. Ну а для этого не стоило слишком сильно провоцировать его на ненависть лично ко мне — это, конечно, вызовет ненависть и к тем, кто называет себя «настоящими пиратами». — У меня-то нет возможности проверить, всё они вернули или не всё. И вообще валите куда-нибудь под крыши. Ваши дома стоит потушить, а сделать это проще всего, призвав дождь. Вы же не хотите, чтоб ваше имущество продолжало гореть? — иронично спросил я. — Да и мокнуть под дождём вам вряд ли по душе.              И, видимо, это помогло жителям вернуться в реальность. Многие из них спохватились, повскакивали, помогая своим подняться на ноги или торопясь то ли проверить имущество, то ли спрятаться под крышей, то ли просто скрыться и от меня, и от бандитов. И площадь очистилась достаточно быстро: остались только я, главарь ублюдков, старичок, которого я на лавку усадил, и присоединившаяся к нему старуха, которая рискнула со мной заговорить — скамеечка удачно была под тентом, видимо, прикрывавшим её от солнца и дававшим возможность покупателям магазинчика отдохнуть, так что дождя они могли не опасаться.              Ну и я снова не стал тянуть время, вышел к памятнику, раскинул руки пошире и призвал настоящий тропический ливень из тех самых низких чёрных туч, которые, в общем-то, даже и не призывал — зря, что ли, они повисли над городом так удачно?              Со всех сторон тут же послышалось характерное шипение капель воды, попавших на угли. Но пара не было — дождь лил слишком сильный.              Я наслаждался им, конечно, игнорируя то, как стремительно намокла и прилипла к телу рубашка, как шляпа за спиной стала настолько тяжёлой, что, болтаясь на шнурке, вызывала на горле ощущение удушья. Меня окружала влага и мне было хорошо — я соскучился по дождю в этом океане, хоть и вызывал его искусственно не впервые.              И конечно, на взгляды стариков и икнувшего от страха главаря — понимавшего, что дождь был делом моих рук — я не обращал внимания.              Только рубашку стянул с тела, перекидывая через плечо — всё равно промокла, а личность мою она и не скрывала, так что, обнажив татуировки, я лишь подтвердил, что я это я.              И о, как мне нравилось это непередаваемое чувство потока, в который погрузился, не заходя в воду. Он сразу уносил прочь всё лишнее — пот, пыль, усталость и даже мрачные мысли… И я отдавался ему, этому чувству, чтоб заметить, что с помощью дождя и его потоков мог ощущать объекты даже лучше, чем в чистом воздухе. Подставляя лицо крупным каплям, я закрывал глаза, а всё равно «видел» каждую крышу и дом, каждый камень и дерево. И даже паутинки, чудом уцелевшие под ливнем, ощущал каплями, повисшими на едва заметных ниточках.              Мир ощущался как никогда частью меня, как и я был его частью. Мы были едины. Мы были одним.              И я тихо, но гулко смеялся, потому что мир и впрямь был моим.              Но огонь потух, угли остыли, без шанса разгореться вновь, и, как ни было жаль, а дождь я закончил, глядя уже на другие потоки воды — те, что стремительно стекали по наклонным улочками города в море. И уже понимал, что в ближайшие дни мне придётся скучать, контролируя работу… да и поведение идиотов тоже.              С этой печальной мыслью, я и устроил свою задницу на высоком и широком, больше похожим на лавку, бордюре, который отделял клумбу вокруг памятника от мощённой площади. Сначала сел прямо, а потом, подумав, подобрал под себя ноги, усевшись в позу, в которой Зоро любил делать вид, что медитирует, а на самом деле — спать. И даже предупредил главаря бандитов, что, даже если я закрывал глаза — всё равно продолжал наблюдать. Ну и всё, и расслабился, собравшись упасть в стихии, раз уж всё равно ничем не занимался.              Но… не тут-то было.              Нет, с час или полтора я успел просидеть, шарясь по окрестностям, но не теряя бдительности — один из бандюков всё-таки хотел втихаря оприходовать девчонку, и пришлось напомнить ему ударом молнии из уже снова ясного неба, что за ними следили. Но всё-таки в реальность я вернулся быстро, когда пацан, призвавший меня, внезапно осторожно коснулся моего плеча, чтобы предложить… горячего чая и пережаренной рыбы с куском хлеба, которые принёс на подносе.              Он, конечно, дёрнулся, когда я резко открыл глаза, но, в отличии от почти всех в городке, страха не испытывал. И вполне серьёзно предлагал мне перекусить, неловко почёсывая белобрысую макушку.              — Извините, у нас больше нечего предложить вам, — выдохнул он, когда я с изумлением уставился на него. Видимо, он подумал, что я так отреагировал на скудную еду. А я просто удивлялся парню: у него ведь не было ни одной причины ждать от меня чего-то хорошего, да и благодарить… Ну разве что он понимал, что я спас и его, и многих горожан от смерти в лучшем случае.              — Как тебя зовут? — спросил я, подхватывая поднос с благодарным кивком, и тут же вгрызаясь в рыбу: жрать хотелось — я понял это в тот момент, когда еду увидел.              А она, кстати, была ничего. Рыбёшка сухая, конечно, и слегка пересолённая, но очень даже съедобная.              — Рик, — просто ответил мальчишка.              Ну как мальчишка? На вид ему было лет тринадцать-четырнадцать, не меньше. Но могло быть и больше, потому что он был белобрысым настолько, что волосы казались белыми, и вкупе со светло-серыми глазами это делало его почти смазливым, от чего он мог казаться младше, чем был на самом деле. Не слишком рослый для своего возраста, немного нескладный, в какой-то мере даже тонкий, но жилистый — не иначе как тяжёлой работой занимался в мирном-то городке, где сражаться толком не с кем. Тем более и шрамов было не видать нигде, кроме пальцев — а мы с Эйсом в его годы были уже покрыты ими даже несмотря на бешеную регенерацию демонов.              С такой внешностью парня совершенно точно отправили бы в рабство. Ну а там… Наверняка смерть показалась бы ему спасением.              Я смотрел на него и был почти уверен в том, что за ним и погнались-то из-за внешности. И это было бы грустно, если бы пацан не призвал меня.              — Рикки, значит? — улыбнулся я ему дразняще.              Но он внезапно зыркнул на меня исподлобья недовольно и, хоть и не без опасений, достаточно жёстко поправил:              — Рик!              Я моргнул и совсем уж расплылся в ухмылке: раз уж малышу не хотелось, чтоб к нему обращались, как к маленькому, то грех было скучавшему мне упускать такую забаву.              — Хорошо, — деланно серьёзно кивнул я, — тогда я буду называть тебя «Малыш». — И тут же не выдержал, мягко рассмеялся, умиляясь насупленному и помрачневшему выражению лица, уже пожалевшего, что не смирился с нейтральным «Рикки», парня. Однако я ждал возмущений, как, наверное, поступило бы большинство мальчишек, но он то ли всё-таки меня опасался, то ли был достаточно сознателен, чтоб на такие разводы не вестись, вместо этого под моим взглядом осторожно усаживаясь рядом со мной. И я, прожевав рыбёху и хлеб, да влив в себя слабо заваренный чай из каких-то трав, решил, что можно было попробовать поговорить и серьёзнее. И начал я, конечно, с главного вопроса, интересовавшего меня из-за надежды прояснить, каким же образом я слышал «зов»: — Скажи-ка мне, когда ты там, у моря, упоминал меня, ты проклинал моим именем или звал на помощь?              — То есть я взаправду призвал вас? — вопросом на вопрос ответил парень с вытянутым от ошеломления лицом.              — Получается, что так, — кивнул я. — Но ты не ответил.              Мальчишка замялся, даже вцепился пальцами в собственные волосы, то ли не зная, что сказать, то ли как это сделать. От него разило неловкостью.              — Я… не знаю, — недолго думая, сознался он, опустив взгляд в булыжник мощёной площади. — Я пытался драться, защитить маму, — пожал Малыш плечами, немного скованно рассказывая, — разозлил их и… Тогда я хотел лишь, чтоб вы забрали их в пучины моря.              — То есть и звал на помощь, и проклинал, — сделал вывод я, задумчиво. Это ведь перекликалось и с случаем с Вудсом: тот более осознанно проклинал моим именем, думая о том, что я мог быть решить проблему — то есть помочь. А если условием срабатывания этого ещё непонятного «зова» было именно это — желание, чтоб я помог, но и проклятие моим именем — то это могло бы, в принципе, объяснить, почему раньше никаких зовов я не слышал. Всё же личностью я был знаменитой, и не было ни единого шанса на то, что меня не упоминают в день минимум сотню раз, например, просто обсуждая новости. Но, возможно, дело было в том, что способности свои я развивал, и именно благодаря им начал «слышать». Этого не хотелось бы, потому что этот вариант грозил проблемами — мне не нравилась перспектива, в которой моя головушка будет разрываться от воплей незнакомых людей, проживавших во всех концах света.              — Я вам жизнь должен, — тихо выдохнул Малыш, вырывая меня из мыслей.              Я смерил его оценивающим взглядом, потому что прозвучало так, будто для него это много значило.              — Ну и что? Не ты первый, не ты последний, — теперь пожал плечами уже я, всё равно ведь ничего с него требовать не собирался. — Я спас тебя, потому что захотел. Так что не бойся, я не потребую вернуть долг, — уверил я, качая головой. Только именно это пацану, кажется, не понравилось.              — Разве по законам моря моя жизнь теперь не принадлежит вам? — склонив голову к плечу, непонимающе спросил он.              — Принадлежит, — согласился я. — Но именно по этой причине мне решать, что с твоей жизнью делать. А я ничего с ней делать не хочу. Ты храбрый малый, раз сопротивлялся тем, кто сильнее тебя, — похвалил я его, припомнив, что он собирался кинуться на защиту матери, да и до того как-то действительно прорвался на пляж, что о многом говорило и вызывало во мне уважение. — И мне ты нравишься. А я не стану лишать человека свободы только потому, что случайно оказался в нужное время в нужном месте, чтобы спасти его жизнь. Мне достаточно, что ты понимаешь, что я тебя спас от смерти в лучшем случае.              — В лучшем случае? — переспросил Малыш, поднимая на меня взгляд. Что странно: он никак не показал, что похвала — моя — была приятна, хотя гордость за себя он совершенно точно испытал — я чуял.              — Такие банды частенько грабят деревеньки, чтобы наловить рабов на продажу, — пояснил я, наваливаясь на памятник, чтоб расслабить спину. А потом вкрадчиво, но с долей насмешки уточнил, вскинув бровь: — Мне ведь не нужно объяснять, почему ещё неизвестно, что хуже, смерть или рабство?              — Не нужно, — подтвердил пацан, гулко сглатывая и чуть-чуть бледнея.              Некоторое время мы молчали, потому что я ждал вопросов — они раздирали мальца от любопытства и непонятного мне желания. Но он отчего-то сдерживался. А раз так, задал вопрос уже я:              — Почему ты меня не боишься?              — А вы действительно Морской Дьявол? — вскинул на меня взгляд он, кажется, тут же прикусывая язык и костеря себя за несдержанность. Я аж рассмеялся, мигом повеселев и от вопроса, но больше от того, что усмотрел в мальчишке мальчишку. Однако ответил, отсмеявшись, всё же честно, качая в отрицание головой:              — Нет, это слишком громко звучит. Но я демон, да, — подтвердил я, предвосхищая то ли новый вопрос, то ли уточнение, для которого Малыш успел приоткрыть рот. — Демон Шторма.              Он рот закрыл и посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом, вроде бы как будто тоже оценивая и делая выводы:              — Вы не похожи на демона. И на того, о ком пишут в газетах, — подумав, добавил он.              — То, что известно о демонах, как и то, что пишут обо мне в газетах — это всего лишь мнения людей, которые не знают демонов и, чаще всего, никогда не общались со мной, — снова пожал я плечами, глядя в глаза. Чтобы было понятнее, привёл пример гораздо более близкий пацану: — Скажи, мнение о тебе людей, которые проживают здесь, отражает то, какой ты на самом деле?              Парень сначала склонил голову к плечу в задумчивости, а затем медленно кивнул:              — Я понял вас.              — Неужели? — иронично вскинул я брови, почти требуя взглядом пояснить, что он там себе понял.              Парень фыркнул себе под нос очень тихо и достаточно уверенно заявил:              — Возможно, в мнении людей о демонах и о вас немало истины, но она лишь малая часть всей правды — разве вы не это хотели сказать?              Я аж опешил, действительно не ожидая столь точного вывода от парня. И тут же переоценил его в лучшую сторону, хотя и с самого начала не считал глупым.              — А ты умён, Малыш. Пожалуй, не буду забирать твою душу сразу, — хохотнул я весело, не удержавшись. Малец тоже прыснул, засмеявшись: понял, что я шутил. И как-то так сразу мне стало уютно-уютно в чудном городе, да и пацан совсем расслабился. И уходить явно не собирался, а я не очень-то желал отпускать такую компанию. Для этого, чтоб не возникала неловкость с его стороны, нужно было как-то поддерживать разговор. Поэтому больше, чем из интереса, я и попросил: — Расскажи мне о городе и о памятнике.              К моему сожалению, Малыш знал о родине не так много, чтобы занять рассказом много времени. Он не знал, ни кем основан городок, ни каких-то интересных событий из его истории. Беды, судя по всему, в основном обходили его стороной. В смысле селение, а не Малыша. Разве что тайфуны иногда задевали краем, но даже не разрушая домов. Жили в городе, в основном, рыболовством, сельского хозяйства почти не вели — выращивали злаки, фрукты и овощи для себя, да скотину мелкую держали, в основном кур и овец, но из-за тайфунов заводить большое хозяйство было накладно — защитить от стихии его было непросто и дорого. А так как зимы они не знали, только, так называемый, сезон дождей, в который какие-то культуры растений продолжали давать урожай, то многого им и не было нужно. Хотя были проблемы с товарами, которые они сами не изготовляли — тканями, изделиями из металла и всякой бытовой мелочью, вроде банальных чернил — потому что путь к острову проходил через торговый маршрут, который нередко грабили пираты, от чего торговцы брали за товары дополнительную плату, чтоб покрывать риски. Горожанам это редко было по карману, но на скромную жизнь им хватало и того, что они имели: небогато жил даже местный мэр. Но, по словам Малыша, они не унывали, потому что жили дружно.              А про памятник он ничего не смог сказать, кроме того, что человек, запечатлённый на нём, когда-то спас остров от какой-то эпидемии. То есть врачом он был.              Я не спрашивал о жизни самого Малыша, но он и так почему-то рассказал, что давно у матери был вместо отца… В смысле, кормильцем-добытчиком. Папаша, вроде как, погиб в море, когда ему было семь лет. И мужики стали брать его с собой в море, чтоб научить ремеслу — рыболовству, а ещё, чтоб они с мамой смогли выжить без кормильца. К одиннадцати годам Малыш уже сам рыбачил на маленькой лодке недалеко от берега и ловил достаточно, чтоб им с мамой хватало на жизнь: и на еду, и даже немного для продажи или обмена.              Я про себя отметил, что это, раннее взросление, вполне могло объяснить ум пацана.              Однако рассказ порождал у меня вопрос: почему пацану с такой вот историей в момент наибольшей угрозы собственной жизни пришло в голову звать на помощь или проклинать именем именно короля пиратов? Вывод вроде бы напрашивался очевидный: он жил морем с малых лет, связанный с ним кровью отца, а потому, как настоящий мальчишка, наверняка мечтавший о приключениях или повидать мир, интересовался пиратством. А обо мне узнал из газет — он же упомянул то, что я не такой, каким меня там описывали.              Правда, когда я спросил об этом прямо, парень некрасиво, пятнами, порозовел в смущении и даже стыде и, почёсывая затылок, признался, что читать не умеет. А о том, что обо мне писали, знал от мужиков, которые любили посудачить в местной таверне, и от той самой старухи, которая рискнула со мной заговорить — та частенько покупала у него рыбу, да и вообще помогала им с матерью, и иногда зачитывала интересное из газет.              Бабка, кстати, считалась сумасшедшей и была почти отшельницей, ибо жила на отшибе и почти ни с кем не общалась. А Малыша она, похоже, пичкала байками о других островах… Ну, судя по тому, что он сам о ней рассказал.              Я понимал его, припоминая о том, как сам слушал Шанкса с открытым ртом. От этого даже ностальгию почувствовал.              В итоге получалось, что старуха, зачитывая газетёнки и комментируя их при пацане, а ещё рассказывая о людях других океанов, в том числе и о пиратах — настоящих пиратах, с которыми, видимо, имела какие-то связи — надоумила на то, что тот, кто защищает своих людей, а порой и целые королевства, каким бы кровожадным его не описывали, не может быть совсем уж бесчестным. Ну и парень в это не то чтобы поверил, но считал правдоподобным больше, чем ужасы, которые обо мне писали. И, когда сам попал в беду, решил проверить, мол, раз уж я воевал, как он думал, за случайных людей, то, быть может, помогу и ему.              И…              Ну вот совпало вот так, были то его везение или судьба, но я откликнулся на зов и поступил именно так, как он желал, чем подтвердил в его глазах мнение бабки обо мне. И стал неким подобием героя для него. От чего он и считал, что долг жизни передо мной нужно обязательно выплатить.              Причём! Он ведь не был наивным, не воспринимал меня таким уж благородным и праведным, какими были «герои». Парень всерьёз верил, что быть настоящим героем — означало копаться в грязи и разгребать её, не брезгуя, когда надо, и кровь пролить.              И как же мне чертовски импонировало такое мнение!              Хотя мнение обо мне, как о герое, было чуть ли не омерзительно.              Впрочем, к счастью, таковым меня считали на острове не все. Чем неимоверно веселили…              Местные жители то были, конечно. Они к вечеру приволокли мне торжественно целую тачку «ценностей» — то, что вернули пираты. Ну как ценностей? Были там, конечно, какие-то золотые и серебряные побрякушки, вроде женских серёжек и цепочек всяких, да мелких камушков, но в основном в тележке был да, не самый дешёвый, но хлам вроде того, за который платили гроши, но из-за которого чуть не на смерть дрались жители Серого Терминала в Гоа.              Но и логично, ведь какие ценности могли быть в бедном рыбацком городке? Я отчасти потому и подумал, что бандиты пришли не так грабить, как за людьми.              А они, смешные такие, привезли ценности свои, но сами пришли с вилами и топорами, и тележку ко мне катнули, побоявшись подойти близко. Я их, значит, спрашиваю, что это. А они, наставляя на меня орудия пыток садоводов, говорят, что, мол, это плата за спасение. Главный у них, видимо, мэр, выступил переговорщиком и сначала потребовал вернуть мальчишку, а потом, когда «мои шавки» восстановят им город, чтоб я забрал их добро из тележки и убрался с острова.              И мне вдруг стало так смешно, что я, не сдерживаясь, расхохотался, чем, конечно, напугал «бравых воителей». И это было вообще-то той ещё сценой, достойной лучших театров Гранд-Лайн, потому что я, главное, ржу, неподалёку хихикает главарь бандитов, которому, несомненно, понравилось отношение местных ко мне, мужики напряжённо сжимают в руках рукоятки своих мнимых уничтожителей сорняков… И тут встаёт Малыш и начинает громко возмущаться неблагодарности своих соплеменников, натурально защищая меня, Короля Пиратов. Мальчишка защищает меня, МЕНЯ! Мужики городские его, малолетку, разумеется, не слушают, пеняют на то, что он глупый и молодой, не понимает, а я и та старуха уже запудрили ему мозги. Но Малыш бьётся как лев, с криком до хрипоты доказывая, что, если бы я не появился, большая часть из них была бы мертва или, закованная в кандалы, направлялась на рабские рынки. Главарь бандитов в стороне многозначительно хмыкает. А с другой от него стороны, прижимая руки к груди, стоит обеспокоенная мамаша малыша и не верит ушам, судя по лицу. А я смотрю на них, и ржу ещё громче, так, что уже чуть не задыхаюсь. На это, конечно, реагирует Фил, появляясь на глазах у всех из пустоты у меня на плече и начиная тереться своей мертвенно-ледяной мордочкой о моё лицо, чтоб я пришёл в себя. И это само по себе вызывает на площади городка, с памятником по центру, загробно-испуганную тишину, в которой громко икаю я, пытаясь успокоиться.              Немало времени прошло, прежде чем я сумел взять себя в руки. Но стоило этому произойти — я мягко толкнул Малыша в спину в сторону матери, посоветовав «идти к своим». А потом я выразительно осмотрел толпу и направленное на меня садово-огородное вооружение и серьёзно спросил:              — Вы такие решительные с этими вилами… Где же они у вас были, когда вас бандиты грабить начали? — Мужики, разумеется, под смешки главаря нападавших, наслаждавшегося шоу, молчали. Я же, бегло осмотрев маленькую кучку ценностей, приметил одну странную серебряную штуку и, выхватив её из тележки, толкнул ценности обратно к мужикам. — Возьму только это — на память о вас, идиотах. Остальное заберите, и чтоб я этого больше не видел. Мне не нужно от вас ни золота, ни благодарности, ни откупа, чтоб ушёл — сам свалю, как только они уберутся отсюда, — уверил я, кивая в сторону главаря.              — Откуда нам знать, что ты уйдёшь? — с подозрением спросил мэр.              Я фыркнул.              — У вас нет выбора — вам придётся мне поверить, — развёл я руками насмешливо.              — У короля пиратов не только короли в должниках, но и, наверняка, трюмы кораблей целого флота ломятся от золота, — задумчиво, но с завистью, внезапно подал голос главарь бандитов, насмешливо и высокомерно посмотрев на толпу городских мужиков: — Вы действительно думаете, что ему есть дело до вашей бедной вымирающей провонявшей рыбой деревушки?              Жители, разумеется, оскорбились таким пренебрежением. Но возразить им было нечего. Так и разошлись ни с чем, опасливо оглядываясь на меня.              — Купаешься в благодарности этого мусора? — кивнул неопределённо на город главарь бандитов насмешливо. Поддеть хотел.              Я с иронией покосился на него.              — Ты идиот, если думаешь, что я защитил их от тебя ради благодарности.              — Утешай себя этой мыслью, — парировал он. Я понимал, что в иной ситуации, будь у него иные ценности, он бы мне даже понравился. Но…              Я вздохнул, запрокидывая голову и глядя на звёзды.              — Мне плевать на них, — зачем-то принялся пояснять я, хотя и не хотел. И ведь не особо надеялся, что мои слова отзовутся в нём, хоть как-то заставив задуматься. Однако что-то толкало меня их произнести, не для него, для себя, как сказал бы Дампир, «для галочки», чтобы потом, если что, знать, что хотя бы пытался. — Если бы я позволил тебе творить то, что ты творил — я бы ничем не отличался от ублюдков, которым объявил войну. Ты вряд ли это способен понять, — усмехнувшись, покосился я на него, внимательно слушавшего, — но это низко, когда сильные и власть имущие из-за непомерной жажды бо́льшего богатства или власти отнимают ценности, свободу и жизнь у тех, кто не способен защититься.              — Таков наш мир, — опять фыркнул бандит, не понимая, к чему я клонил.              — Верно, — не стал спорить с очевидным я. — Но это не значит, что мы должны смириться с этим, что должны стать такими же, вместо того, чтоб бороться за другую жизнь и правду. Ты ведь даже не задумывался об этом, да? — спросил я, но больше риторически. — Просто смирился и пошёл по головам ради той жизни, которую считаешь лучшей. А я так не могу, — я покачал головой. — Я сильный, а сила — это ответственность. И если я буду использовать её, чтоб отнимать свободу у слабых, то унижу себя, потому что это бесчестно и низко. И моя сила тогда не будет стоить ни белли. Да и власть, приобретённая силой, ничего не стоит, потому что она не настоящая и может рассыпаться и исчезнуть, как песочный замок от малейшего ветерка или небольшой волны — в любой момент. Такая власть не сравнится с той, что приобретена уважением и доверием, потому что людей от предательства удерживает лишь страх, а он не вечен. — Главарь бандитов молчал, но я чувствовал, что такую правду принять он не хотел, будто, даже после того, как испытал на себе мою мощь, всё ещё верил, что сам является силой, а потому вправе делать всё, что ему вздумается. — Я защитил этих людей от тебя, — продолжил я говорить с чувством, что пояснял всё это пустоте, — потому что так моя совесть осталась чиста, а я не нарушил собственных принципов и законов чести, не унизил себя. Скажи мне, а ты можешь этим похвастаться? Тем, что, в погоне за наживой, сумел остаться собой, что твоя сила действительно чего-то стоит? — на этот раз спросил я прямо, глядя в глаза.              — Я всегда таким был, — горделиво и снова высокомерно ответил мне главарь, судя по прищуру, едва видевшего моё лицо в быстро сгущавшейся темноте — свет из окон и от нескольких факелов, используемых горе-бандитами, заканчивавших работы на сегодня, не доставал до центра площади.              Я хохотнул, потому что от него чертовски несло сомнениями.              — Лжёшь, — жёстко констатировал я. — И не мне, а себе.              Бандит прищурился, недовольным тем, что я «читал» его, и почти выплюнул:              — Ты недолго будешь королём с такими взглядами.              — Может быть, — снова не стал спорить я, — мне плевать. Ты, главное, сам не забывай, что ещё дышишь только благодаря моим взглядам.              Я усмехнулся, когда он скривился.              Однако день был окончен, достаточно обычные бандиты — не умевшие приспосабливаться к нечеловеческим условиям, как пираты Гранд-Лайн — продолжить работать в темноте не могли, да и им тоже нужно было поесть и отдохнуть. Так что я позволил им не только закончить, но ещё и вернуться на корабль, предупредив, что попытка побега ничего не даст и утром они сами ко мне приползут. Разумеется, они не вняли моим словам и попытались дать дёру, но море, ветер и сам корабль взбунтовались против них, так что все усилия ушли в никуда, а судно не сдвинулось из городской бухточки даже на расстояние в руку. Вдобавок ещё и молнии из ясного неба так и норовили шибануть кого-нибудь на борту…              А я… Я дрых в полглаза там же, на бортике клумбы под памятником, даже не закутавшись в плащ. А совсем отключиться позволил себе только под утро, отправив Кару приглядывать за… отбывавшими наказание. И спал достаточно крепко.              Ну а утром проснулся… под тонким, но покрывалом, от воплей Малыша, снова пытавшегося доказать мужикам, что я не причиню ни городу, ни ему вреда. Я даже осознать реальность не успел, а уже понимал, что укрыл меня именно мальчишка, проявив странноватую, если не сказать дикую, заботу. И если сначала я умилился, то потом резко сел, пытаясь понять, как этот шельма обошёл мою естественную защиту хвостом.              К тому времени пираты уже горбатились, активно таская откуда-то с берега доски для крыши одного из капитально разрушенных домиков, а местные мужики, похоже, возвращались из моря с утренним уловом.              Почти идиллия.              Если бы не пацан, которого честно пытались защитить взрослые дяди, а он, как и свойственно подросткам, бунтовал.              Шумел зараза, так, что в ушах звенело.              Впрочем, возможно звенело от стука молотков.              — Малыш, послушался бы ты мужиков, а? Ну или хотя бы помолчал бы, — всё же попросил я. — Они ведь правы, я опасен, и то, что я спас твой городок, этого не меняет. Они волнуются за тебя, идиот.              Мужчина, с которым парень спорил, аж опешил от моей речи, и, кажется, не до конца понимая, что делает, благодарно кивнул мне… После чего возмущённо воззрился на меня же, мол, не поддакивай тут мне, злодей.              Я хохотнул, окончательно сбрасывая сонливость и поднимаясь на ноги, чтоб размяться.              А вообще, славное было утро. Весело щебетали птицы, работали люди, солнышко светило не слишком агрессивно, в воздухе ещё ощущалась ночная сырость, и главарь бандитов на ехидный вопрос:              — Чего не сбежали-то?              Так смачно огрызнулся…              — Совесть проснулась, сожри меня кракен!              …Что настроение не могло не взлететь на самый высокий уровень.              — Не советую так шутить: кракены обидчивы, а шутки судьбы могут быть весьма неприятны, — лениво отреагировал я, припомнив, что по направлению к острову достаточно быстро приближался мой питомец, который, по чистому совпадению, являлся кракеном.              Так прошло несколько дней, в которые я бдел за командой бандитов, и за нами всеми — жители городка. Благодарность? Её, конечно, не было и в помине. Я был если не врагом для местных, то угрозой уж точно. И плевать им было на то, что я их спас.              Про себя я думал, что, пожалуй, мне впервые попались по-настоящему адекватные люди, которые не готовы были поверить первому встречному после первого же его хорошего поступка.              А с другой стороны, может, они просто не прочувствовали угрозы в лице бандитов?              С этим был сильно не согласен Малыш, почти каждый день с кем-то из местных устраивавший споры из-за меня. Жители его образумить пытались, да и мать — странноватая серая женщина, видимо, после смерти супруга порядочно запустившая себя, но всё ещё сохранявшая остатки былой красоты — молчала, но явно была недовольна тем, что сынок тянулся ко мне. Она ни слова ему не говорила, но смотрела с такими опасениями и болью, кусая губы и сминая грязенький фартук в тонких пальцах, что мне было не по себе. Она вроде бы и шла на поводу у сына — рыбу мне готовила, чай заваривала — но беспокоилась. И я снова и снова гонял мальчишку от себя. Понимал его интерес — вспоминая, как сам лез к Шанксу, столь яркой личности в моём тогда сероватом мирке, состоявшем из дозора и череды однотипных островов. Но всё равно гонял — жалел мать, с которой Малыш даже объясниться не хотел.              Только читать я их всё-таки научил в один из вечеров, объяснив какие звуки привычных слов какими буквами изображались — а мать у Малыша, как выяснилось, тоже читать не умела, оттого и сама не могла передать это знание. И, они молодцы, может, потому что неглупыми были, а может, потому что уже не являлись детьми, но быстро сумели заучить как пишутся буквы.              Странное чувство я испытывал в тот миг. С одной стороны, как никогда остро осознавал, что меня уже мальчишкой действительно было не назвать. Я вырос, был мужчиной, который, в иных обстоятельствах, уже несколько лет как мог бы вот так же улыбаться своей женщине, приобнимая сына, и, в свете огня тыкая пальцем в бумагу, объяснять ему значение букв. Было в этом что-то… даже горькое, наверное, с привкусом каких-то не до конца понятных сожалений. Это и было странным — позже я пытался разобраться в себе, но так и не понял, откуда взялась эта горечь, ведь почти не задумывался о том, чтоб завести собственную семью, а когда задумывался, понимал, что не хотел её совсем.              Быть может, если бы я был человеком, если бы не был предан морю… Но я был демоном в мире людей, демоном, который не мог без моря.              В общем, не откуда было браться сожалениям и горечи. Я отказался от того, что не было для меня столь ценно. Добровольно отказался. И всё же, похоже, что-то в этом меня цепляло.              Я предполагал, что всё дело было в моём собственном папаше и его чёртовой жертве — мечта о семье взамен на мир.              В тот вечер Малыш, к ужасу его матери, попросил взять его с собой то ли в море, то ли в команду — я так и не понял. Но жёстко ответил «нет». Как и Шанкс, я не был готов нести ответственность за ребёнка, может, и не глупого, может, даже неслабого для своего возраста, но того, сам факт пригляда за которым мог погубить команду. Ведь в суровых боях, которые у нас не были редкостью, достаточно было лишь на миг отвлечься… на того же Малыша, чтоб пропустить смертельный удар врага.              Можно было, конечно, сказать, что у меня в команде была юнга — Энн. Но Сестра Юстасса Кида, пиратка почти всю свою жизнь — она куда лучше ориентировалась и в море, и на корабле, и в бою, и совершенно точно знала, когда не должна путаться под ногами. Да и тренировали мы её достаточно долго и серьёзно, а потому я знал, что уж кто-кто, а она могла наподдать даже большинству капитанов. Малыш же не справился бы и с пороховой обезьянкой, потому что не умел драться.              Моему отказу он, конечно, расстроился, но ждал именно его. И, к моему облегчению, не стал ни умолять, ни доказывать, что достоин, хотя и не смирился.              Мамашка его зато мне благодарна была.              На следующий день в награду за обучение семьи чтению, а фактически и письму, я получил приглашение от той самой смелой старухи на чай с пирожками. Конечно, принял я, скучавший, его с удовольствием.              А она действительно жила на отшибе, на высоком мысу, откуда открывался неплохой вид и на городок, и на море — наблюдать и за тем, и за другим можно было сидя на лавке под окошком её дома, куда она меня и усадила. Я оценил мгновенно: если бы пришлось жить на берегу — выбрал бы именно такое место. Даже с подозрением покосился на старушку: уж не моряком ли она была или даже?.. Да и дом её что-то хорошо знакомое напоминал — квадратный с плоской крышей, из которой не только печная труба торчала, но и над которой виднелся выступ с аккуратно вставленными стёклышками, вроде как, окна.              А она моих взглядов не замечала, суетилась вокруг, кажется, серьёзно обрадованная хоть какому-то гостю. Столик выволокла на улицу, скатёрку какую-то видавшую виды, но чистую и красивую — с рисуночком каким-то синеньким — постелила.              И пирожки, к моему удивлению, не с рыбой, а с рыбьей печенью и икрой, а ещё с капустой, были очень вкусными. И чай тоже — по крайней мере, получше того, который таскал мне Малыш. Я уплетал их с удовольствием, а она с умилением за этим наблюдала, тоже попивая чаёк.              — Ты действительно не похож на тех пиратов, которых знает мир, — вдруг заявила она, будто отвечая на какой-то давний спор с кем-то, может, и со мной — спор, которого не было… или был, но лишь у неё в голове.              Я, подуставший от того, что люди этому удивлялись, прожевал пирожок, запил чаем, прочистил горло и насмешливо покосился на неё.              — А ты не похожа на человека, который привык жить на суще. От тебя морем пахнет, — заметил я ехидно. И… вдруг осознал и то, на что был похож её дом, отчего тут же расплылся в ухмылке. — А дом твой со световым люком в крыше больно уж на квартердек похож.              Старушка захихикала, прикрывая рот кружкой чая, и хитро подмигнула. Я усмехнулся: мы друг друга поняли.              Да и почему она Малыша байками пичкала тоже стало понятно.              Она только попросила меня рассказать о своих приключения хоть немного, то ли скучая по своим, то ли просто по историям, которые печатались разве что в романах, но больше передавались так, из уст в уста, приукрашенными и перевранными, но красивыми. Ну а я что? Я готов был бесконечно рассказывать как свои байки, так и чужие.              — Мой дом для тебя открыт, Король, — благодарно улыбаясь, на прощание сказала мне старушка тогда после многих часов, которые мы провели за чаем.              Той же ночью к берегам острова прибыл Сурумэ, которого я, конечно, встретил лично, чтобы он не натворил дел в моих поисках. Ему же в итоге я и повелел тихо, не показываясь из-под воды, приглядывать за кораблём бандитов.              На следующий день у них, кстати, произошёл инцидент: один из них психанул то ли не понимая, почему капитан слушался меня, то ли не выдержав нервного напряжения, вызванного моим контролем и тем, что он понимал мои угрозы, и пытался подговорить товарищей, чтоб сбежать, а когда его не поняли — убил нескольких из них. Но бандиты этого, кажется, не заметили даже, только ещё более нервными стали после того, как спустили тела в море — три тела, предателя ведь тоже укокошили. И я даже спросил у их главаря с удивлением:              — Для вас товарищи вообще ничего не значат?              — Значат, — флегматично ответил мне тот, помогая одному из своих людей поднять инструменты на крышу домика, которую они латали. — Теперь прибыль придётся делить на троих меньше, а значит, каждому достанется больше.              А я… Я просто промолчал, снова удивляясь, но теперь тому, что его команда состояла из нескольких десятков человек, а не из его одного — приходилось ведь делиться. Хотя это, конечно, значило, что он действительно не был глуп и понимал, что один не смог бы награбить столько, сколько был способен с командой.              И ведь так рассуждали многие… бандиты.              Стоило признать — я их не понимал и вряд ли когда-либо понял бы.              А ещё, что давать таким шансы было опасно.              Через день восстановительные работы были завершены.              Чему очень расстроился Малыш, скривившись, как услышал рапорт главаря бандитов мне, и куда-то смывшись.              Зато сам главарь облегчения не скрывал, но и напряжения — не был ведь уверен, что я действительно отпущу, когда они закончат. Ну а я что? Я работу принял, тщательно осмотрев ремонт лично, но и опросив домовладельцев на тему довольны ли, нет ли претензий — хотя те, конечно, открещивались как могли, готовые и солгать, лишь бы мы, злодеи, скорее отвязались. Ну а мне придраться было не к чему: я, конечно, видел все недостатки новых крыш, окон, дверей, стен, но лишь потому, что привык к качеству плотников-профессионалов, а по местным меркам бандиты потрудились неплохо.              Я посмотрел в глаза главарю банды, а потом и его людям, и решил шанс им дать. Отпустил, почти уверенный в том, что об этом пожалею. Ну они и не медлили, тут же смывшись на своё судёнышко и забегав по нему.              А через час я, стоя на маленьком причале, в окружении — на почтительном расстоянии, но близко — местных жителей, наблюдал за тем, как бандиты отчаливают.              — Ещё раз нападёшь на мирных жителей или торговые суда — не будет тебе спасения ни на этом свете, ни на том, я тебя найду и пущу на корм рыбам, понял? — крикнул я главарю напоследок, угрожая.              И вот нет, чтоб сделать всё молча: собрались, подняли паруса, кивнули моему предупреждению, смылись. Нет. Они убрались подальше от берега, на расстояние, как им казалось, безопасное, а уже оттуда их капитан крикнул мне:              — У тебя нет такой власти, чтоб контролировать все океаны и нас! Ты сдохнешь в своей бессмысленной войне на своём Гранд-Лайн, — потешался он под улюлюканья своей команды, — а мы грабили и будем…              Я прикрыл глаза, понимая, что не хотел нести ответственность за горе и страдания, которые они ещё могли принести от того, что я же оставил их в живых. А что тут сделаешь? Пытался ведь и надоумить, и кодексом заинтересовать. Может, недостаточно пытался, но…              — Чтож, я шанс давал, но вы сами решили свою судьбу, — вздохнул я негромко, но позаботился о том, чтоб на корабле меня услышали также, как и за спиной. А после этого громко пронзительно свистнул. Звук разлился по округе, эхом отзвучав в скалах возвышенности острова и невысоких волнах. Повисла тишина, напряжённая, нервная, но её тут же разорвали взлетевшие из воды и в считанные мгновения обмотавшие корабль щупальца. Послышались многочисленные крики ужаса со всех сторон, но смачно захрустело дерево, и ужас превратился в боль. Ещё мгновение и корабль просто исчез под водой с громким бульком выходившего из помещений на поверхность воздуха. Воды закрутились воронкой, собирая в себя и утягивая на дно оставшиеся мелкие обломки. Команда морских бандитов исчезла, будто её и не было.              — Я ведь говорил, что о кракенах не стоит шутить. Грустно, — снова вздохнул я, благодарно махнув рукой появившейся из-под воды мордашке Сурумэ. А оборачиваясь к белым, как морская соль, жителям городка и невольно взглядом пытаясь отыскать Малыша, я уверил: — Не бойтесь. Я ухожу, как и обещал, и кракена заберу с собой. А они, — я мотнул головой туда, где ещё недавно был корабль, — больше никому не причинят вреда.              Объяснять, почему поступил так, нужным я не считал, а в городе ни с кем, кроме старухи, с которой попрощался, и Малыша не сошёлся. Так что и времени тянуть не стал — повернулся к населению острова, чтобы сказать что-нибудь пафосное. Да только они в таком ужасе от меня отшатываться стали, как будто я их зарезать решил. Тот самый старичок, которому я помогал до лавки добраться сразу после того, как фактически освободил заложников бандитов, аж споткнулся, сделав несколько неловких шагов в мою сторону и даже схватился за меня же, чтоб устоять. А потом отпрянул от меня, как от прокажённого. Ну я взглянул на лица жителей и решил, что с них довольно впечатлений. Молча извлёк из клети свою каноэ, тут же в неё запрыгивая и жалея лишь о том, что Малыша не наставил расти сильным. Но всё равно, не желая ждать, всё же ещё раз махнув рукой на прощанье старухе на мысу, отчалил.              И вот иду я по морю под парусом. Остров удаляется не слишком торопливо. Я думаю, как бы мне расслабиться и повеселиться, отыгравшись за дни скуки, как вдруг сознание цепляется за какую-то суету не столь далеко, на расстоянии невидимому глазу, но в пределах нескольких десятков минут максимальной скорости на моей лодочки, на этот раз в море. Я концентрирую внимание на этом, поворачиваясь в нужную сторону, и вижу обычную небольшую одноместную рыбацкую лодку под парусом. Раньше я не обратил на неё внимания, потому что их в округе, несмотря на день отбытия бандитов, было немало — рыбаки пытались наверстать несколько дней простоя. Но теперь я видел и чувствовал: лодочка-то удирала от морского короля, который по каким-то причинам её преследовал, причём, отрезав от возможности повернуть к берегу.              Первой моей мыслью было, что рыбак, может, снастями невольно задел гиганта, и тот разозлился. А потом то ли вспомнил, то ли предчувствие сыграло свою роль, но мысль о том, кем был этот рыбак, пришла мне раньше, чем я опознал его Волей Наблюдения.              А морской король стремительно настигал. Так стремительно, нагоняя бурун воды перед носом, всё ближе и ближе, уже показываясь над поверхностью и раскрывая пасть, что я мгновенно понял: не успею. И больше на инстинктах, чем осознанно, воспользовался стихией молнии, чтоб уже в темноте захлопывавшейся пасти, вдохнуть в лёгкие больше смрада, чем воздуха, схватить испуганного идиота за шиворот и выкинуть за борт из схлопывавшихся зубов, одновременно ударяя по площади Королевской Волей. Плечо прошило обжигающей болью, грудина мгновенно онемела, сознание помутилось, но, сцепив зубы, я шатнулся на остатках стремительно утекавших куда-то сил из открывшейся от испуга пасти, чтоб выпасть в море и подхватить захлёбывавшегося и идущего ко дну Малыша. А потом ещё одним усилием, последним, с ним в объятиях, оказаться на пляже его чёртового острова вдали от города, и, прижимая мальчишку к себе, не чувствовать второй руки.